В эти дни они на удивление много смеялись. Их смешила всякая глупость. В основном, собственная. Марк тянул ее в Русский музей. «Я люблю Нестерова, Борисова-Мусатова, Врубеля, Кустодиева», — говорил он. Аида качала головой. «Мы пойдем в Эрмитаж. Я люблю Брейгеля, Кранаха, Рембрандта и малых голландцев». В конце концов они никуда не шли, а снова и снова заказывали пиво и водку.
Как-то к ним подсела молоденькая девушка, светлоглазая блондинка с мягкими чертами лица и заговорила с Аидой по-литовски. «Вам привет из Каунаса», — сказала она. «У меня там нет родственников», — возразила Аида. «Зато есть друзья, которые помнят о вас». — «Как вы меня нашли?» — «Я узнала вас по фотографиям». И она протянула ей пачку фотоснимков: Аида с Донатасом, Аида с Борзым, Аида встает из-за стола, Аида ведет Донатаса к машине, Аида у парапета набережной с пистолетом в руке. Странно, ей казалось, что Гедеминас в «Амбассадоре» был в стельку пьян. Но кто-то по его команде фотографировал ее скрытой камерой. «Сколько хотите за эти снимки?» — спросила она девушку. «Ну, что вы! — сыграла смущение та. — Это подарок от Гедеминаса. Он хочет с вами встретиться». — «Где и когда?» — «На днях он приедет в Петербург и остановится в гостинице «Прибалтийская». В какое время вам лучше позвонить?» — «Во втором часу ночи».
Девушка отказалась выпить с ними водки и исчезла так же внезапно, как и появилась. На утро Аида сомневалась, была ли она вообще или приснилась, но Марк утверждал, что помнит литовскую девушку, и что та ей передала какие-то фотографии. Снимки действительно лежали в сумочке.
— Пора нам трезветь, — здраво рассудил Майринг, когда они снова встретились в пивнушке на Васильевском. — Нечаев тебе не звонил?
— Может, и звонил, да только я дома почти не бываю. Отец скоро уедет, а мы с ним толком и не поговорили ни разу. Да и о чем нам говорить?
— Значит, не звонил…
— Он знает про Родиона, но что-то уж больно деликатничает. Мне наперед известны все его разговоры. Папа прежде всего обвинит меня в смерти мамы. У нее было слабое сердце, ей иногда вызывали «неотложку», а я, несмотря на это, взяла и сбежала из дому. А почему у нее было слабое сердце? Кто сделал ее жизнь такой невыносимой? Конечно, проще всего на кого-то свалить!
— Как Патимат с твоим отцом?
— Нормально. Моя мачеха — удивительный человек. До сих пор любит отца и всех его детей считает своими. Сказала на днях, что Дуняша плохо одета, и я могла бы позаботиться о сестренке. Да какая она мне сестренка?! Я и папа-шу-то никогда не считала родным!
— А Родион? Родиона ты любила. Не будешь ведь отрицать? А как он гордился тобой! Нам, студентам, все уши прожужжал, мы над ним даже посмеивались.
— Ладно, не береди, — попросила она, — а возьми лучше водки и пива…
Они снова напились и снова пустились в рассуждения о смысле жизни, не находя никакого смысла ни в жизни, ни в рассуждениях о ней…
Домой она вернулась раньше обычного. И Патимат, и отец еще сидели на кухне. Мачеха по-восточному суетилась вокруг мужчины, не смея утомить его бабской болтовней.
— Они на днях уедут, — сообщила она Аиде и добавила шепотом. — Поговори с отцом. Он ведь к тебе приехал.
Игорь Дмитриевич, разменяв шестой десяток, начал сутулиться, а раньше гордился своей офицерской выправкой. В армию его забрали с факультета журналистики, и он долгое время был военным корреспондентом. Потом стал редактором военной газеты в Дагестане. Там-то и встретил Патимат. И там же родился Родька.
Семь лет продолжалась безоблачная кавказская жизнь, пока он не получил сообщение о смерти мамы. Пришлось оставить военную службу и возвращаться в Казахстан, где осталась престарелая бабушка.
И опять все сначала. От рядового журналиста до редактора местной газеты.
Мать Аиды была обыкновенным корректором, тихой, скромной, малоприметной девушкой, но каким-то образом сумевшей завладеть сердцем своего начальника.
Игорь Дмитриевич сильно сдал, черты лица заострились, вечный ежик волос стал серебряным.
— Проголодалась, дочка? — сделал он шаг навстречу. Разговор у них никак не получался. — Поздно ты с работы возвращаешься.
Он интересовался у Патимат, чем занимается Аида, но той удавалось уйти от ответа на столь щекотливый вопрос.
— Бывало я тоже так задержусь в редакции, а твоя мама меня потом ругает. Очень она нервничала, когда я задерживался. Думала, изменяю. А тебя пока некому ругать.
— Ты сильно переживаешь на этот счет? — Аида сидела к отцу в профиль и следила за тем, как суетится мачеха, подогревая пирог и заваривая чай.
— Наверно, опасно для девушки возвращаться так поздно? Я слышал, в Питере сильная преступность.
— Да, папа, сильная.
— Вот видишь. Я буду переживать за тебя, когда уеду. Может, стоит сменить работу?
— Я подумаю.
— А кем ты работаешь, если не секрет?
— Секрет.
Игорь Дмитриевич опустил голову. Родная дочь давала ему понять, что он зря приехал, что здесь он никому не нужен и что нельзя склеить то, чего нет и никогда не было.
— Когда ты уезжаешь? — спросила дочь.
— Завтра суббота? Думаю., на понедельник взять билет на поезд. Дуняша просится домой, к маме.
— Зачем ты ей дал такое имя?
— Я ведь тебя хотел назвать Дуняшей, чтобы как у Достоевского Родион и Дуняша. Да бабушка не позволила. Она тебя с колыбели приветила. Моя кровушка, сказала, цыганская. А значит, Аида. И когда ты убежала из дому, бабушка радовалась. Нечего ей тут плесневеть, говорила, ей другая жизнь предначертана. А матушка твоя не выдержала, померла, царство ей небесное. — Отец перекрестился. — Я ведь в церковь на старости лет ходить стал. Пост соблюдаю, в грехах каюсь. Родька-то не крещеный был, вот и полез в петлю!..
— Шел бы ты спать! — резко оборвала его Аида. — Уже поздно.
— Иду, Аидушка, иду, — притворился он херувимом, — а то развоевался на ночь глядя…
Утром она любила понежиться в постели. Обычно дожидалась, когда отец с Дуняшей уедут на экскурсию или пойдут в музей, и только тогда вставала.
Сегодня она услышала, как Патимат с болью в голосе высказывает бывшему мужу: «Где у тебя голова? Привез ребенка в одних сандалях! Куда? В Петербург, осенью! В шерстяной кофточке по дождю! Она за ночь не успевает высохнуть! А девочка уже кашляет!»
Аида соскочила и пошла умываться.
— Отец, отдыхай! — бросила она на ходу, не посмотрев в его сторону. — Сегодня я гуляю с сестренкой.
— У тебя выходной, дочка? — обрадовался Игорь Дмитриевич и, не получив ответа, обратился к шестилетней девочке: — Слышала, сегодня ты будешь гулять с сестрой!
Дуняша что-то испуганно пролепетала, но за шумом воды Аида не расслышала.
У сестренки были густые каштановые волосы и большие светло-серые глаза. А вот одежка действительно никуда не годилась. Шерстяная кофточка, изъеденная молью, была раза в три старше девочки.
— Признавайся, от кого получила в наследство? — выпытывала Аида.
— От Ромы.
— Рома — это кто?
— Мой старший брат.
— У тебя есть родной брат?
— Нет, не родной. У него другой папа.
«История повторяется», — подумала Аида.
Она никогда не интересовалась магазинами детской одежды и пошла наобум, в первый попавшийся. Он оказался дорогим и вокруг были одни иностранцы, но цены Аиду мало волновали. Она одела Дуняшу с ног до головы, прикупив еще пеструю шубку на искусственном меху, пару платьев и кучу мягких игрушек. А каждую старую вещь, вплоть до трусиков, заставляла девочку выбрасывать в урну. Процедура, окрещенная Аидой «Смерть обноскам!», доставила удовольствие обеим.
Замкнутая Дуняша поначалу только пыхтела и удивленно выкатывала глаза, а под конец развеселилась. Особенную радость ей доставили игрушки и шубка, такая яркая и приятная на ощупь. Она вертелась в ней перед зеркалом, пока Аида расплачивалась с кассиром, и проходившие мимо молодые французы на миг останавливались, и один из них сказал другому примерно следующее: «Вот еще одна кокетка, из-за которой мы погибнем».
