— Смотри! — прохрипела она.

На них надвигалось нечто, похожее на кошмар из далекого, давно забытого сна. Навстречу ехал обычный «эвакуатор», незаменимый помощник дорожных патрулей. Он тащил на себе привычную ношу, изуродованный автомобиль. И сотням, тысячам автолюбителей, попавшимся ему навстречу, эта ноша ни о чем не говорила. Трагедии на дорогах случаются изо дня в день.

«Эвакуатор» тащил спортивный «Опель» изумрудного цвета. Сомнений быть не могло. Аида машинально достала из кармана сумочки клочок бумажки с номером, в спешке нацарапанном Иваном во время ее вчерашнего телефонного разговора с Борзым.

«Эвакуатор» поровнялся с ними. «Опель» был изрешечен пулями. От лобового стекла остался нелепый осколок, других стекол как не бывало. Из-под передней дверцы вяло сочилась кровь. Это усилившийся дождь вымывал следы убийства.

— Ловушка, — прошептала Аида, больно закусив нижнюю губу и неожиданно для себя всхлипнув. — Это была ловушка…

— Они погибли? — не верил своим глазам Мадьяр. — Шандора больше нет? А что я скажу его маме? — Его рассудительные вопросы вдруг перешли в истерику: — Я разорву на куски этого суку! Я посажу его на кол!

«Москвич» рванулся с места, но на*брав скорость, едва не угодил в кювет, потому что Аида дико заорала: «Стой!» и со всего размаху ударила Ивана по лицу. Потом еще.

— Сволочь! Идиот! У тебя одна извилина! Да и та прямая!

Она кричала и продолжала его бить. Иван не сопротивлялся, только плакал.

Когда она успокоилась и, тяжело дыша, склонила голову на грудь, он жалобно пропищал:

— Что же теперь будет?

— На заднее сиденье! Быстро! — скомандовала Аида.

Она пересела за руль, развернула машину и направила ее в сторону города.

— Что происходит? Что происходит? — не понимала девушка и без конца твердила этот вопрос.

— В твоих услугах больше не нуждаются — вот что происходит, — подал голос очухавшийся Иван.

— Почему?

Он не знал, что ей ответить, но Аида задавала вопрос не ему. Мадьяр для нее больше не существовал. Он хотел выглядеть суперменом, безжалостным анархистом, а на деле оказался таким же слизняком, как и другие. Как и раньше, она теперь предпочитала задавать вопросы себе самой искать на них ответы.

— Почему? — повторила Аида. — Бампер нуждался в моих услугах. Он рассчитывал, что я выведу его на литовский синдикат. Что изменилось с тех пор? Появился новый человек, который готов оказывать подобные услуги! И этот человек находится здесь, в Питере! Это большой, солидный человек, а не то что там какая-то девчонка! Этот человек… Это у него на даче живет Борзой! Это он прислал Борзому в подмогу людей, чтобы они расправились со мной! Машина была расстреляна со всех сторон! Шансов уцелеть мне не оставили…

— Следи за дорогой! И сбавь скорость, сегодня мокрый асфальт! — давал распоряжения Иван, но она его не слышала.

— Только два человека в этом городе имеют выход на моего шефа, — продолжала она рассуждать вслух. — Один сейчас находится в Испании. А другой… Нет, не могу поверить. Надо срочно узнать, кому принадлежит дача! Иначе можно сделать неверный ход, а промазать — равносильно смерти!

— Не надо ничего узнавать! Завтра же вылетаем во Львов!

— Да пошел ты!..

Она заехала в незнакомый двор на окраине города, остановила машину возле детской площадки, открыла дверцу, и ее тут же вырвало.

— Нервы, — прокомментировала Аида.

В песочнице сидела девочка лет шести и с ужасом смотрела на нее.

Она сидела в песочнице и строила дворец для жука-рогача, пойманного накануне. Жука вовсе не интересовали балюстрады и анфилады, он норовил зарыться в песок, чтобы навсегда исчезнуть от недремлющего ока девочки. От нее никто просто так не уходил, и когда мама позвала домой, жук из дворца опять переселился в спичечный коробок.

Дверь открыл Родька, он был чем-то напуган. Впрочем, в их сумасшедшей семейке каждый день случалось что-нибудь из ряда вон. На этот раз все почему-то собрались в комнате прабабушки.

— Бабушка прихворнула и чего-то просит, а мы не понимаем, — беспомощно развел руками совсем потерянный отец.

— Аида, деточка, переведи нам! — умоляла мать.

Патимат, как всегда, молча стояла в сторонке, прикрывая своим телом напуганного Родьку.

— Ах, ты моя сладкая! — по-венгерски воскликнула бабушка. — Что бы я делала без тебя? Они ни черта не понимают! Самой маДюсенькой просьбы исполнить не могут!

Девочку смешило слово «пицике» — «малюсенький», и старуха, зная об этом, часто использовала его. Услышав любимое «пицике», Аида хихикнула.

— Ты смеешься над нами? — прошипел отец.

Он так всегда выкатывает глаза, когда злится, что Родька сразу начинает дрожать. Но ее он не запугает, пока жива бабушка, пока в ней нуждается вся семья.

— Скажи этим олухам, чтоб заварили крепкий черный чай с кислыми яблоками. Сама я сегодня не встану, голова кружится. Наверно, давление. Врача мне не надо. Пусть не беспокоятся. А чай пусть Патимат заварит. Она лучше это делает, чем твоя мать. Твоя мать вообще ни на что не годится!

Девочке надо было сказать по-русски: «Черный чай с яблоками». Она сказала это по-аварски.

Патимат бросилась на кухню, а разгневанные родители удалились в свою комнату.

Бабушка посадила ее рядом и принялась заплетать косу.

— Волосы у тебя густые, цыганские, — приговаривала она, — и душа, наверно, цыганская. Когда вырастешь — беги отсюда, из этой дыры! Я уже старая, мне все равно, где сгнить, а тебя ждет счастье. Я точно знаю. Твои волосы об этом говорят и еще линии на ладошке…

— Волосы разве говорят? — удивилась девочка.

— А ты прислушайся. Всегда прислушайся к себе!

— А вот деревья точно говорят! — по секрету сообщила она бабушке. — У меня под окном тополь. Он хочет мне что-то сказать, а я не понимаю. Но я скоро выучу его язык!

— Глупенькая! Разве можно знать все! Оставь в покое несчастное дерево. — Старуха скрипуче рассмеялась, а потом вдруг сделалась очень серьезной. — Запомни главное, деточка, сторонись слабых и сирых. Они, что камень, привязанный к шее, тянут на дно. Держись тех, в ком чувствуешь силу и сама будь сильной. Только так ты обретешь счастье. Твоя мать — слабая. Слабее дерева под коном, и оттого несчастна. Твой отец только хочет казаться сильным, но и он слабее дерева. Они слабые люди, твои родители. Они тебе ничем не смогут помочь.

— Бабушка, если я убегу из дому, тебя никто не поймет и ты останешься совсем одна.

Старая Аида притянула девочку к себе и прижалась сухими губами к ее макушке.

— Ты за бабушку не волнуйся, малюсенькая. Бабушка проживет до ста лет и помощи ни у кого не попросит. У бабушки воля — металл, а сердце — камень…

Этой ночью она не спала. Думала о бабушкиных словах. За окном шептался тополь и квакали лягушки. В спичечном коробке шевелился рогач. Родька утверждал, что у деревьев и животных нет никакого языка, что все это выдумки поэтов. Что он в этом понимает? Он даже не знает языка своей матери!

Она могла с удивительной точностью сымитировать шелест листьев, кваканье лягушек, попискивание комара и даже ворчанье жука в коробке, но смысл этих звуков до нее не доходил.

Шум ночного поезда прервал все разговоры. Железнодорожная станция находилась далеко от дома, но в их маленьком городке это было не важно. Ночью поезд влетал в каждое окно. Она любила слушать поезда, и стук колес ей казался самым красивым языком на свете. Когда-нибудь поезд умчит ее отсюда.

Два дня Аида провалялась в постели с высокой температурой. Иван и Патимат по очереди дежурили возле нее. Причина болезни была не понятна врачам. Девушка часами лежала без сознания, в бреду. И при этом никаких признаков простуды.

— Очень сильное нервное расстройство, — пришли наконец к заключению врачи, которых приглашал к сестре Родион.

— Что у вас там случилось? — спросил он как-то Ивана, когда тот остался с ними ужинать. — Сестренка опять кого-то убила?