Джейкоб поднял руку, когда они подошли к нашему столику. «Привет, ребята, почти готово». Он закончил запихивать ломтики яйца в последнюю булочку и сплющил её в левую руку, затем встал и протянул мне другую руку для пожатия. «Приятно познакомиться. Слушай, я не расслышал твоего имени…»
«Ник, — сказал я. — Я тоже рад познакомиться. Надеюсь, ты увидишь своих сыновей».
Он кивнул. «Ага, я тоже на это надеюсь, Ник. Может, завтра увидимся». Его глаза заблестели. «Я присмотрю за тобой, боснийскими девушками…»
Он подошёл к двум BG и похлопал каждого по плечу. «Ну что, ребята, пойдём делать сок».
Он исчез под последние аккорды «Bonanza», и я допила остатки «Нескафе». Джейкоб, возможно, прав, это был Крейзивилль, но я определённо приняла правильное решение, приехав сюда.
32
Десять минут на пиво, чёрт возьми. Я пошёл и присоединился к соревнованию двойников Саддама на диванчиках; просто не стал пытаться заодно и накуриться до смерти.
Из отеля постоянно входили и выходили люди, и я узнал одного. Это был Роб, который собирался уходить. Он был один, без ламинированного удостоверения личности на шее, но с старым полуавтоматическим пистолетом на поясе. Паркеризация стёрлась, обнажив тусклую сталь. В руке он держал незаряженный АК версии Para. У него был более короткий ствол, чем у обычной штурмовой винтовки, и складной приклад. Отлично подходит для ближнего боя или для использования в машине. Он тоже поизносился за несколько лет.
Он поймал мой взгляд и улыбнулся. Теперь всё было иначе: мы были предоставлены сами себе. Я с трудом поднялся с дивана. «Привет, приятель, я думал, ты умер!»
Его большой нос сморщился в ухмылке. «Что происходит, ты на трассе? Я думал, ты бросил учебу много лет назад».
«Вроде того. Я работаю на одного американца. Журналиста. Он приехал сюда, наверное, на неделю, чтобы сделать фотографию. Боснийский парень, здесь, в Багдаде, можете в это поверить».
Он мог бы. «Здесь происходит много чего ещё более странного — слушай…»
Трое бывших немецких парашютистов пели полковую песню у недавно установленного бедуинского шатра, а двое русских, заряжавших магазины АК, переговаривались о шуме. Судя по их коротким стрижкам, татуировкам и шрамам, они провели в Чечне больше времени, чем в Москве.
«А ты? В какой фирме работаешь?»
«Ни один из этих придурков». Роб всегда хотел идти своим путём. «Я работаю на одного узбека – он занимается нефтяным бизнесом».
«Останешься здесь?»
«Нет, Аль-Хамра. Знаменитый своим бассейном, прохладным пивом и танцовщицами. Предположительно. Там не так хорошо охраняется, как здесь, но он человек скрытный и привык к небольшим скандалам, если вы понимаете, о чём я. Поэтому я и присматриваю за ним последние три года. Он, как ни странно, хороший человек».
«Еще лучше. Как долго ты здесь?»
«Четыре, пять дней? Мы не уверены. Но не больше недели. Я пришёл забрать эти чёртовы штуки». Он взвесил АК. «Три пятьдесят они хотели за эту кучу дерьма». Он снова сморщил нос, когда ему пришла в голову мысль. «Что ты делаешь сегодня вечером? CNN тут устраивают вечеринку у бассейна».
«Без воды?»
Мой помощник принёс пиво. Этикетка была похожа на баварскую, и, вероятно, сварили его где-то поблизости. В мусульманских странах, подобных этой, никогда не было проблем с алкоголем, даже в ресторанах. Просто приносишь своё и спрашиваешь, можно ли его пить.
Я дал парню пятнадцать долларов вместо пяти, которые он просил. Десять долларов были на то, чтобы он вернулся утром с оружием. Когда он ушёл, я повернулся к Робу: «Во сколько начало?»
«Восемьдесят? Ты ведь всё равно здесь».
Мы пожали друг другу руки, и я наблюдал, как он заряжает магазин своего АК, направляясь к двери.
Прошло, должно быть, больше часа, прежде чем я услышал внезапный звук крупнокалиберного пулемета, а затем короткие очереди из калибра 5,56, оба с расстояния менее трехсот-четырехсот метров.
Джерри влетел в главный вход так, будто у него хвост горел. «Слышишь? Чёрт…»
Я встал. «Есть ли успехи в мечети?»
«Нет. Абсолютно ничего. Попробую ещё раз в Магрибе». Его взгляд обвёл происходящее в вестибюле. «Из Вашингтона новостей тоже нет. Буду звонить дальше. Знаю, если он узнает, то и мы узнаем».
«Ну, давай, расскажи мне сейчас. Мы здесь, так что это неважно. В какой газете он работает?»
Его взгляд приковался к моему. Это был последний раз, когда он мне сказал: «Слушай, Ник, ты же знаешь, как обстоят дела с источниками. Я не могу и не буду говорить «зип». Он потеряет работу, чувак, всё. Мы должны уважать это дерьмо».
Конечно, он был прав. Но это не мешало мне узнать.
У него возникла следующая мысль: «Хочешь воспользоваться телефоном?»
Я покачал головой.
«Ты что, Билли-без-друзей?»
«Что-то в этом роде». Я поднял пиво. «Вот, для вас. Я не притронусь к этой дряни».
Пока мы шли к подъемникам, он забрал у меня сумку.
«Ты всю ночь дома сидишь, чтобы их пить?» — я нажал кнопку вызова лифта. «Или хочешь пойти на вечеринку и, может быть, найти Нухановича?»
33
В дверь постучали. Это не мог быть Джерри. Он давно ушёл в мечеть, чтобы успеть на Магриб на рассвете. Я открыл и увидел двух стариков с сигаретами во рту. Один протянул мне кусок мыла и полотенце. Другой дал мне тонкие простыни, посеревшие после нескольких сотен стирок. Всё провоняло сигаретами.
Я попробовал включить душ, и из-под крана потекла холодная вода, поэтому я прыгнул под неё, пока она не кончилась. Радио 1970-х годов, встроенное в изголовье кровати из пластика, было настроено на «American Free Radio» и передавало кантри-н-вестерн.
Когда я вышел, солнце уже садилось. Я выключил радио и включил паровой телевизор, настроенный на какую-то снежную версию CNN, но, по крайней мере, звук был приличный. Единственный другой канал показывал футбольный матч.
Не желая стать объектом сегодняшних учебных стрельб, я выключил свет, вышел на балкон и посмотрел на тысячи спутниковых антенн, которые росли на крышах, словно сорняки.
Откуда-то издалека доносился грохот автоматического оружия. Ещё несколько очередей из более тяжёлого автоматического оружия, вероятно, калибра 7,62 мм, из АК, были встречены мощным огнём американцев, использовавших более лёгкие патроны калибра 5,56 мм. Затем посыпался шквал более тяжёлых пуль, вероятно, калибра 0,50 мм, и на этот раз я увидел, как трассирующие пули взмывают в последние минуты сумерек с другого берега Тигра.
Всё прекратилось так же быстро, как и началось, но затишье продлилось недолго. Над головой с грохотом пронеслись два боевых вертолёта «Апачи», их силуэты казались чёрными на фоне вечернего неба. Кто-то наверняка пожалеет, что не лег спать пораньше.
Они пролетели над рекой, и через несколько мгновений один из них открыл огонь, обстреливая берег. Было странно наблюдать с того самого места, где была снята большая часть этих шокирующих кадров, наблюдая, как один и тот же район снова и снова подвергается обстрелам.
Внизу, у меня под ногами, продолжалась подготовка к вечеринке у бассейна, словно всем было совершенно всё равно, что происходит по ту сторону камыша. Либо они чувствовали себя неуязвимыми к нападению, либо хотели верить в это. Пластиковые столы прямо из того же сарая, что и B&Q, тащили на траву вокруг всё ещё пустого бассейна, а пара больших барбекюшниц из бочек с маслом уже была на ходу.
Ещё один короткий контакт прогремел где-то по городу, а затем сразу же раздался взрыв. Никто не прекращал своих дел. Ничто не имело значения за садовой стеной и нашей американской защитой. Палестина была маленьким оазисом, островком безопасности.
Я посмотрел на небо. Ни трассера, ни дыма не было видно. Пришло время выпить пива.
Лифт подпрыгивал на каждом этаже, пока я спускался в вестибюль.
Из кружки, которую ребята нашли за стойкой, я сделал глоток «Нескафе», пробуя, как он горяч. Здесь оставалась всего пара «Иракцев», возможно, потому что все яйца и сыр уже съели. Касио и гитара всё ещё были на месте, но проигрывателя нигде не было видно. Жаль: отец Джонни Кэша меня полюбил.
