Шестнадцать лет всё было прекрасно. Пока не появились Литваки.
— Шерри Литвак была у пристани сегодня утром, — говорю я, прижимаясь к плечу Стивена.
Мы не смогли позволить себе дом с видом на океан, но сквозь заросли сосен и сассафраса, подступающие к нашей веранде, я слышу волны. Одна, вторая, третья…
— Что она делала? — спрашивает он.
— Наверное, хотела приехать и повидать людей, — говорю я. — Она выглядела такой несчастной.
— Им не стоило оставаться здесь после сезона, — говорит Стивен. — Тем более с Джоном, который пил как проклятый.
Наша задняя веранда больше, чем весь первый этаж нашей квартиры, но мне вдруг кажется, что бриз доносит наши слова до окна Каллума и Зи.
— Давай поговорим о чём-нибудь ещё, — говорю я.
— Давай вообще не будем говорить, — говорит Стивен, и я чувствую, как напрягаются мышцы его плеч, когда он приближается, и его так легко любить.
Всё, что сложно в нашем браке, здесь становится простым. Нам не нужно обсуждать всё до смерти. Нам не всегда нужно куда-то идти. Я показываю Стивену, как сильно люблю его, руками. Он отвечает мне ртом.
На следующее утро я иду на HIIT-тренировку на пляже на рассвете. Там полно незнакомых мам и поджарых йога-пап с аккуратно подстриженными эспаньолками. Кажется, с каждым летом всё больше людей узнают наш секрет. Что ж, удачи им. Когда дети закончат колледж, мы продадим наш дом именно таким.
Я смываю песок у калитки, беру тележку и качусь по набережной, чтобы занять наше обычное место на пляже.
— Это тележка Фарберов? — спрашивает Стивен.
Все слегка взволнованы нашей первой встречей с Фарберами в этом сезоне. В городе мы живём на том же блоке, но здесь кажется, что видимся чаще. В Вуд Бриз есть друзья для напитков на веранде, друзья для гриля и друзья для ужина внутри дома. Фарберы — наши друзья для дождливых дней, что уже совсем другой уровень. Именно они пригласили нас сюда, когда у нас даже не было Зи. Я была беременна Каллумом, когда Дженн ждала Эзру. Дженн и Аллан уговорили нас вернуться после того перерыва.
— У них новая собака, — сообщает Зи.
Потом мы с Стивеном пробираемся по мягкому песку с зонтами и шезлонгами, пока Зи и Каллум ищут Фарберов и их новую легендарную собаку.
Мы находим Фарберов, обнимаемся, намазанные кремом от загара, Чейпл и Зи катаются на волнах, а Эзра и Кэл что-то ищут в песке, чем Эзра очень взволнован. Стивен отходит строить огромный песчаный замок с Джоуи Стэннардом, который младше большинства детей в Вуд Бриз в этом году. Меня переполняет нежность к Стивену. Он увидел, что Джоуи одиноко, и без раздумий уделил ему время. Отцовство даётся ему естественно.
Тени укорачиваются, мы жмёмся под зонтами, Дженн Фарбер наливает мне в пластиковый стаканчик «шепчущего ангела» с горстью песчаного льда.
— Мы видели Шерри Литвак у парома, — говорю я.
— Давай поговорим о чём-нибудь приятном, — говорит Дженн голосом диснеевской принцессы.
Мы обе наблюдаем, как Эзра бежит за новой собакой в воду, а Кэл бросается следом.
— Рада, что вы не взяли породистую, — говорю я.
— Мне не нужен ещё один невротик в доме, — говорит Дженн. — И знаешь что? Эта собака ночует в доме. Кто бы мог подумать, что олени такие агрессивные?
— Бедный Космо, — говорю я. — Он был хорошим псом.
Мы на секунду замолкаем в память о Космо.
— Когда вы приехали? — спрашивает Дженн.
— Вчера, — говорю я. — А вы?
— В среду, — говорит Дженн. — Мы тоже видели Шерри.
— Господи, — говорю я. — Ты думаешь, она три дня пыталась сесть на паром?
Дженн смотрит, как наши дети играют в воде, затем делает долгий глоток.
— Мне было жаль Джона, но он пил слишком много, — говорит она и потряхивает льдом, как игральными костями. — Им не стоило оставаться после сезона. Мы сегодня жарим барбекю, если хотите присоединиться.
Две недели пролетают незаметно. Дни жаркие, ночи тёплые, океан холодный. Мы сидим на верандах друг у друга, пьём под чужими зонтами, скользим в и из жизней друг друга.
Сегодня вечером гриль. Понедельник. По понедельникам все идут смотреть закат с пирса, потому что большинство арендаторов на неделю уезжают. Они всегда берут паром в пять, так что к семи остаёмся только мы, владельцы.
— Идите вперёд, — кричу я детям с кухни, по локоть в маринаде. — Я догоню.
— Я пойду с мамой, — говорит Каллум, не отрываясь от книги.
Сетчатая дверь хлопает за Стивеном и Зи, когда они выходят. Остаются только мой плейлист Super Hits of the ’90s и звук моего массирования говядины, пока я не слышу топот по передней веранде. Каллум идёт посмотреть, кто это, и я слышу мальчишечьи голоса у двери. Я мою руки, когда он заглядывает на кухню.
— Мам! Хиро и Финкельштейн играют во фрисби. Я пойду с ними.
— Куда?
— На маленький пляж, — говорит он.
— Хорошо, — говорю я. — Потом найди нас у пирса. Ужин в восемь.
Дверь хлопает за ним, и я пытаюсь выключить музыку, но руки ещё слишком жирные, или холодные, или мокрые, и у меня уходит вечность, чтобы разблокировать телефон. Наконец я заглушаю плейлист, наполняю свой YETI замороженной маргаритой. В шутку, под хмелёк, мы как-то заказали Jimmy Buffet Signature Margaritaville Machine по ночному телемагазину. Он ревёт, как бензопила, но делает потрясающие маргариты. Потом я выхожу к пирсу.
Семичасовые тени растянулись так, что исчезли, и, похоже, все уже на пирсе, потому что вокруг мёртвая тишина. На набережной ни души: ни велосипедистов, ни людей на верандах, ни развешенных полотенец. Я чувствую себя последним человеком на земле. Это те счастливые моменты, когда я не Мама, не Жена, не Соседка. Я просто я, человек, идущий по набережной и слушающий океан.
Бамбук, который посадили Ласситеры, оказался той ужасной идеей, о которой их все предупреждали. Он уже вырвался за пределы их участка и пророс сквозь набережную. Кеннеди нужно купить новый флаг. Угловой дом Дорры Уайлд со витражными окнами сдают. На веранде сушатся детские купальники.
Звучит шикарно — «владеть домом» здесь, но Вуд Бриз — это ветхая деревня бунгало и выцветших от солёных ветров домиков на сваях, соединённых набережной, где вечно нужно менять доски и забивать гвозди. Каждый наш дом выглядит как развалюха, даже дом Дорры Уайлд. Его построил известный архитектор 70-х, поэтому там такие окна, но остальное — выгоревшее дерево и потрёпанная мебель, как везде. Ни у кого нет кондиционеров, разве что переносные в спальнях, а водопровод хрупкий, как викторианский поэт. Никто не догадается, что цены здесь начинаются от 1,6 миллиона.
Считается дурным тоном делать ремонт или пристройки. Да, мы все много работали, чтобы оказаться здесь, но последнее, что мы стали бы делать, — это выставлять свои деньги напоказ. Все знают друг друга, и никому нет дела до того, кто есть кто. Нам повезло. Мы благословенны.
Переходя Дюнс-Авеню, я машинально оглядываюсь — иногда проезжает велосипед, — и тут вижу Каллума.
Он стоит ко мне спиной, напряжённый, с сжатыми кулаками. Наверное, шёл к Фарберам за Эзрой, четвёртым мушкетёром, и я не понимаю, почему он остановился. Он во что-то смотрит, и на секунду мне кажется, что это змея — они иногда выползают между досками набережной погреться. Но нет. Это Том Докс.
Он лежит на боку, и первая мысль — инфаркт. А потом, прежде чем я успеваю остановить себя, я вижу Его . Пригнувшись в кустах у набережной, длинное тело изогнуто над Томом Доксом, Пустыш . Его худое тело неестественно выгнуто, тёмная голова склонилась к уху Тома, рваное лицо поднято, наблюдает, смотрит на Каллума.
Каллум смотрит в ответ.
Я даже не думаю. Бегу по Дюнс, уставившись в спину Каллума, а не в Пустыша. Потом тяну его за воротник, но он сопротивляется, еще раз оглядывается на Пустыша, склонившегося над Томом Доксом.
Бейсболка Тома Докса слетела, и я не знала, как поредели у него волосы под ней. Он упал на руку, и теперь у неё два локтя. Бедный Том Докс, Пустыш — я заставляю себя остановиться. Смотрю только на Каллума.
