В отношении Филиппин Маккинли действовал более осмотрительно. Остается неясным, когда именно он решил аннексировать острова. Сначала он намекнул, что они могут остаться в руках Испании, а Соединенные Штаты согласятся на порт. Позже он предположил, что этот вопрос может быть предметом переговоров. Однако ещё до получения официального подтверждения победы Дьюи отправил двадцать тысяч солдат для установления власти США на Филиппинах. Позволив миссионерам и сторонникам деловой экспансии убедить его в том, во что он, возможно, уже верил, он, по-видимому, уже летом 1898 года решил захватить все острова. Действуя привычными непрямыми методами, он помог сформировать результат, к которому стремился. Он использовал длительные ораторские туры по Среднему Западу и Югу, чтобы мобилизовать общественное мнение. В комиссию по заключению мира он включил сторонников экспансии. Он принял осознанное решение, которое казалось ему результатом судьбы и рока, заявив к началу переговоров, что видит «только один простой путь долга — принять архипелаг». В декабре 1898 года его переговорщики навязали неохотной, но незадачливой Испании Парижский договор, требующий уступки Кубы, Пуэрто-Рико и Филиппин. Соединенные Штаты наградили Испанию призом в 20 миллионов долларов.^[758]

Борьба с повстанцами на Кубе и Филиппинах оказалась более сложной и дорогостоящей. Американцы с неподдельным энтузиазмом отнеслись к Кубе как к благородному делу, «первой в своём роде войне», — утверждал один из вымышленных солдат. «Мы идем со Старой славой», — провозглашала популярная песня.^[759] Их идеализм едва ли пережил первые встречи с кубинскими повстанцами. Рассматривая «Куба Либре» через идеализированную призму своей собственной революции, американцы не были готовы к тому, с чем столкнулись. Они не представляли себе, как может выглядеть партизанская армия, три года находящаяся в полевых условиях. Они принесли с собой оружие и рюкзаки с тяжелым грузом глубоко укоренившегося расизма. Поэтому кубинцы показались им «оборванными и полуголодными», «жалкой дворнягой», «полными ничтожествами». С военной точки зрения они казались бесполезными, недостойными союзниками. Их участие быстро ограничилось вспомогательными функциями — такими, которые афроамериканцы должны были выполнять дома. Отказ гордых повстанцев от таких заданий укрепил негативные стереотипы. И действительно, американцы стали более благосклонно относиться к некогда презираемым испанским солдатам, рассматривая их как источник порядка, гарантию сохранности имущества и защиту от возможной расовой войны.^[760] Народные представления прекрасно дополняли политические цели страны. В последние дни испанского владычества Куба действительно добилась значительного прогресса на пути к самоуправлению, но захватчики не смогли этого понять. Разношерстные кубинцы были не более пригодны для самоуправления, чем «порох для ада», — гремел генерал Шафтер, и с момента высадки американцы вознамерились установить полный контроль, невзирая на поправку Теллера.^[761] Соединенные Штаты проигнорировали уже существующее временное правительство и отказались признать повстанцев или армию. Они не консультировались с кубинцами по поводу мирных целей или переговоров и не позволили им сыграть даже церемониальную роль в капитуляции в Сантьяго или общей сдаче острова. Они были вынуждены признать военную власть Соединенных Штатов, которые, к их ужасу, отказались от каких-либо обязательств в отношении будущей независимости.

Соединенные Штаты действовали на Филиппинах примерно так же. Там, как и на Кубе, американцы столкнулись с революцией, первым антиколониальным восстанием в Тихоокеанском регионе, восстанием среднего класса, начатым в 1896 году образованными и относительно благополучными филиппинцами, такими как двадцатидевятилетний Эмилио Агинальдо. Видя в ссыльном Агинальдо возможную пользу в подрыве испанской власти, американские чиновники помогли ему вернуться домой, возможно, обманув его в том, что они не останутся. Оказавшись там, он объявил острова независимыми, установил «временную диктатуру» с собой во главе и даже разработал красно-бело-голубой флаг.

Американцы признали, что в группе Агинальдо были «люди с образованием и способностями», но также сделали вывод, что она не имела широкой народной поддержки и не смогла бы выстоять в борьбе с европейскими хищниками. Маккинли не допускал более чем мимолетных мыслей о независимости и отверг протекторат США. Он поручил американским военным заставить повстанцев признать его власть. Соединенные Штаты отказались признать правительство Агинальдо, как и кубинцы, держа его на расстоянии вытянутой руки. В декабре 1898 года Маккинли провозгласил военное правительство. Он поклялся уважать права филиппинцев, но не дал никаких обещаний о самоуправлении. На месте событий нарастала напряженность между американскими оккупационными войсками и тридцатью тысячами филиппинцев, осаждавших Манилу.^[762]

С конца лета 1898 года и до выборов 1900 года в Соединенных Штатах бушевала одна из тех периодических великих дискуссий о роли страны в мире. Центральным вопросом были Филиппины. Защитники аннексии указывали на очевидные стратегические и торговые преимущества, прекрасные гавани для военно-морских баз, «ключ к богатствам Востока». Острова сами по себе обеспечили бы важные рынки сбыта и, кроме того, стали бы жизненно важным форпостом, с которого можно было бы захватить часть сказочного китайского рынка. Империалисты легко обосновывали порабощение чужих народов. Они утверждали, что Соединенные Штаты в силу своего превосходства обязаны спасать меньшие народы от варварства и невежества и нести им блага англосаксонской цивилизации. Как утверждал Маккинли, обращаясь к делегации приехавших церковников, казалось, что ничего не остается делать, кроме как «просвещать филиппинцев, возвышать их, цивилизовать и христианизировать, и, по милости Божьей, делать для них все, что мы можем».^[763] Если бы Америка отказалась от островов после их спасения от Испании, их могла бы захватить другая страна — Германия проявляла к ним не только мимолетный интерес. Они могут стать жертвой собственной неспособности к самоуправлению. Соединенные Штаты не могли с чистой совестью избежать ответственности, возложенной на них. «Мои соотечественники, — провозгласил Маккинли в октябре 1898 года, — потоки судьбы текут через сердца людей… Кто отклонит их? Кто остановит их?»^[764]

Антиимпериалистическое движение, в которое входили некоторые политические и интеллектуальные лидеры страны, оспаривало аргументы экспансионистов по всем пунктам. Политически независимые, антиимпериалисты красноречиво предупреждали, что экспансия поставит под угрозу идеалы Америки и её особую миссию в мире.^[765] Приобретение заморских территорий без перспектив создания государства нарушало Конституцию. Что ещё важнее, оно подрывало республиканские принципы, на которых была основана нация. Соединенные Штаты не могли присоединиться к Старому Свету в эксплуатации других народов, не нарушив при этом антиколониальную традицию. Приобретение заморской империи потребовало бы создания большой постоянной армии и повышения налогов. Это вынудило бы США ввязаться в опасную силовую политику в Восточной Азии и Тихоокеанском регионе.

В начале войны в 1898 году философ Уильям Джеймс удивлялся тому, как нация может «вырвать свою древнюю душу… за пять минут, не побрезговав ничем». Он осуждал как «сопливые», «отвратительные» кантианские разговоры о возвышении филиппинцев. Армия США в то время подавляла восстание военной силой, и это, по его мнению, было единственным воспитанием, на которое мог рассчитывать народ. «Будь прокляты США за их гнусное поведение на Филиппинах», — взорвался он.^[766] Промышленник Эндрю Карнеги, утверждая, что острова истощат Соединенные Штаты экономически, предложил купить их независимость личным чеком на 20 миллионов долларов. Другие антиимпериалисты предупреждали, что любые выгоды от новых рынков будут сведены на нет вредной конкуренцией с американскими фермерами. Некоторые утверждали, что Соединенные Штаты уже обладают достаточной территорией. «Нам не нужны больше штаты, пока мы не сможем цивилизовать Канзас», — ухмылялся журналист Э. Л. Годкин.^[767] Многие антиимпериалисты возражали по расовому признаку. «Вилы Бена» Тилман из Южной Каролины решительно выступал против вливания в «политическое тело Соединенных Штатов… …эту порочную кровь, этот развращенный и невежественный народ».^[768] Нация уже имела «чёрного слона» на Юге, провозглашала газета New York World. Неужели ей «нужен белый слон на Филиппинах, прокаженный слон на Гавайях, коричневый слон в Порто-Рико и, возможно, желтый слон на Кубе?».^[769]