I

В 1890-х годах американцы остро осознали своё растущее могущество. «Нас шестьдесят пять миллионов человек, мы самые развитые и могущественные на земле», — с гордостью и более чем легким преувеличением заметил один сенатор в 1893 году.^[699] «Мы — нация с большой буквы N, — добавил журналист из Кентукки Генри Уоттерсон, — великая имперская республика, которой суждено оказывать контролирующее влияние на действия человечества и влиять на будущее мира».^[700] Признание этого нового положения выражалось в разных формах. В 1892 году европейцы повысили ранг своих министров в Вашингтоне до посла, молчаливо признав статус Америки как крупной державы.^[701] Год спустя Конгресс без обсуждения отменил республиканские запреты и столетнюю практику, учредив этот ранг в дипломатической службе США, что имело не только символическое значение. Дипломаты Соединенных Штатов уже давно возмущались тем, что в иностранных судах им не давали преимуществ из-за их низкого ранга министра. Они считали, что эти упреки и убогое обращение оскорбляют престиж восходящей державы. Утверждалось, что посол также имеет лучший доступ к государям и премьер-министрам, а значит, может вести переговоры более легко и эффективно.^[702]

Колумбийская выставка в Чикаго в 1893 году одновременно символизировала и праздновала наступление совершеннолетия нации. Организованная в честь четырехсотлетия «открытия» Америки Колумбом, она была использована американскими чиновниками для продвижения торговли с Латинской Америкой.^[703] Его футуристические экспонаты позволяли заглянуть в жизнь двадцатого века. Здесь демонстрировалась высокая и низкая культура, в том числе шоу Буффало Билла на Диком Западе, первое колесо обозрения и экзотические выступления танцовщицы живота из Маленького Египта. В нём были представлены американские технологии и массовая культура, которая станет главным экспортом нации в следующем веке. Прежде всего, это был патриотический праздник достижений США, прошлых, настоящих и грядущих. Француз Поль де Бурже был «ошеломлен… удивлением» от увиденного — «эта удивительно новая страна», «опережающая эпоху».^[704]

Удивление и гордость все чаще сменялись страхом и предчувствиями. В 1890-е годы американцы пережили внутренние потрясения и ощутили внешние угрозы, которые вызвали глубокое беспокойство и подтолкнули их к усилению дипломатической активности, росту напористости и зарубежной экспансии. По иронии судьбы, всего через месяц после открытия Колумбийской выставки нацию потряс самый серьёзный экономический кризис в её истории. Спровоцированная крахом одного из британских банковских домов, Паника 1893 года опустошила страну, вызвав только за тот год около пятнадцати тысяч неудач в бизнесе и 17-процентную безработицу. Депрессия потрясла нацию до глубины души, подорвав оптимизм и вызвав серьёзные сомнения в новой индустриальной системе.^[705] Социальные и политические проблемы в сочетании с нестабильной экономикой породили растерянность в настоящем и тревогу за будущее.^[706] В 1880-х годах в Соединенные Штаты ежегодно прибывало около полумиллиона иммигрантов. Этнический состав этих новоприбывших — итальянцы, поляки, греки, евреи, венгры — вызывал у старых американцев ещё большее беспокойство, чем их численность, угрожая однородному социальному порядку. Разросшиеся, уродливые города, которые они населяли, вызывали опасения за выживание более простой, аграрной Америки.

Казалось, что сама демократия находится под угрозой. Гигантские корпорации, такие как Standard Oil, Carnegie Steel, Pennsylvania Railroad, и финансировавшие их огромные банковские дома, такие как J. P. Morgan and Co, поначалу восторженно приветствовались за их производственные возможности, но затем стали вызывать все больше подозрений из-за якобы коррупционных и эксплуататорских методов, использованных так называемыми баронами-разбойниками для их создания, огромной власти, которой они обладали, и их угрозы индивидуальному предпринимательству. На выставке в Чикаго историк Фредерик Джексон Тернер представил доклад, в котором американская демократия объяснялась наличием западного фронтира. Появившись в то время, когда демографы утверждали (как оказалось, ошибочно), что континентальная граница закрылась, работы Тернера вызвали опасения, что фундаментальные ценности нации находятся под угрозой. Подобные опасения породили «социальное недомогание», охватившее Соединенные Штаты на протяжении большей части десятилетия.^[707]

Кризис проявлялся по-разному. Растущая воинственность рабочих — только в 1894 году было проведено 1400 забастовок — и применение силы для её подавления создавали угрозу социальному порядку, что пугало солидных граждан среднего класса. Насилие, сопровождавшее «резню» в Хоумстеде в Пенсильвании в 1892 году, где частные охранные службы сражались с рабочими, и забастовку Пульмана в Иллинойсе два года спустя, во время которой были убиты тринадцать забастовщиков, было особенно тревожным. Марш на Вашингтон «армии» безработных Джейкоба Кокси весной 1894 года с требованием федеральной помощи и «восстание» популистов — фермеров Юга и Запада, предлагавших серьёзные политические и экономические реформы, — предвещали радикальный переворот, способный изменить основные институты.

Нация также оказалась под угрозой из-за рубежа. Непростое равновесие, установившееся в Европе после Ватерлоо, казалось все более под угрозой. В 1890-х годах империалистическая экспансия во всём мире ускорилась. Раздел Африки близился к завершению. После поражения Японии от Китая в войне 1894–95 годов европейские державы обратились к Восточной Азии, вместе со своим азиатским новичком разграничивая сферы влияния, угрожая ликвидировать то, что осталось от суверенитета беспомощного Срединного Королевства, возможно, закрыв его для американской торговли. Некоторые европейцы заговорили о том, чтобы сомкнуть ряды против растущей торговой угрозы со стороны США. Некоторые страны повысили тарифы. Угроза Великобритании навязать имперские предпочтения в своих обширных колониальных владениях предвещала дальнейшее сокращение рынков, которые в годы депрессии считались как никогда важными.^[708]

Мрачность и тревога 1890-х годов породили настроение, благоприятное для войны и экспансии. Они вызвали шумный национализм и патриотизм с распростертыми орлами, проявившийся в зажигательных маршах Джона Филипа Соузы и внешне эмоциональных проявлениях благоговения перед флагом. Слово «джингоизм» было придумано в Великобритании в 1870-х годах. Ксенофобия расцвела в Соединенных Штатах в 1890-х годах в нативистских нападках на иммигрантов у себя дома и словесных оскорблениях в адрес наций, задевающих честь США. Для некоторых американцев воинственная внешняя политика давала выход сдерживаемой агрессии и отвлекала от внутренних трудностей. По словам сенатора от Массачусетса Генри Кэбота Лоджа, она могла «ударить по голове… теми вопросами, которые смущали нас дома».^[709]

Социальное недомогание также вызвало озабоченность вопросами мужественности. Депрессия лишила многих американских мужчин средств для содержания своих семей. Подрастающее поколение, которое не участвовало в Гражданской войне и помнило только её славу, все больше опасалось, что индустриализм, урбанизация и иммиграция, а также расширяющиеся классовые и расовые различия лишают американских мужчин мужских достоинств, которые считались необходимыми для эффективного управления страной. Появление воинственного женского движения, требующего участия в политической жизни, ещё больше поставило под угрозу традиционную роль мужчин в американской политике. Для некоторых джинго более решительная внешняя политика, война и даже приобретение колоний подтвердили бы их мужественность, вернули бы утраченную гордость и мужественность и узаконили бы их традиционное место в политической системе. «Война полезна для нации», — провозгласил конгрессмен из Иллинойса. «Война — это плохо, несомненно, — добавил Лодж, — но есть вещи гораздо хуже как для наций, так и для людей», к которым он отнес бы бесчестие и неспособность энергично защищать интересы нации.^[710]