В октябре последовал ещё один кризис, в значительной степени вызванный Наполеоном III. Интервенционизм французского императора был отчасти мотивирован спросом на хлопок, но его корни уходили гораздо глубже. Получив власть в результате выборов после революции 1848 года, амбициозный и переменчивый Наполеон со временем принял титул императора и вознамерился подражать своему более знаменитому дяде и тезке, восстановив имперскую славу Франции. Он бросил вызов британскому господству в Средиземноморье и Южной Азии. Он задумал создать Американскую империю, которую мимолетно преследовал его дядя. Воспользовавшись гражданскими беспорядками и хронической задолженностью Мексики, он надеялся создать там базу для укрепления экономического и политического могущества Франции на американском континенте. Он думал о строительстве канала через Центральноамериканский перешеек. Французская гегемония в Мексике представлялась ему оплотом против экспансии США и плацдармом для восстановления монархии в других латиноамериканских государствах, что, по словам одного из его советников, позволит предотвратить «деградацию латинской расы по ту сторону океана» и сдержать наступление республиканизма.

В конце 1861 года Наполеон направил французские войска в Мексику, якобы для взыскания долгов, а на самом деле для создания имперского плацдарма. Независимая Конфедерация стала бы бесценным буфером против Соединенных Штатов, рассуждал он. Он все больше склонялся к тому, чтобы признать правительство Ричмонда для осуществления своего великого замысла. Разочарованный нерешительностью британцев, Наполеон в октябре 1862 года предложил совместное посредничество Франции, Великобритании и России, призывающее к шестимесячному перемирию и снятию блокады Союза. Если администрация Линкольна откажется, сказал он Слайделлу, державы могут признать независимость Юга и, возможно, даже оказать военную помощь, чтобы заставить прекратить военные действия. Таким образом, начало ноября 1862 года стало самым опасным временем для Союза.^[570]

Вновь оказавшись на грани интервенции, европейцы отступили. Россия стремилась закончить войну, но не хотела враждовать с Вашингтоном. Её противодействие помогло замять предложение Наполеона. Рассел был склонен действовать, но его коллеги сохраняли осторожность. Льюис оставался главным выразителем сдержанности, предупреждая, что Британии следует подождать, пока независимость Юга не будет прочно установлена или Север не придёт к выводу, что на поле боя ему не победить. Наполеон не стал бы действовать без поддержки Британии. Его предложение умерло. Хотя в то время это было неясно, вместе с ним исчезла и любая возможность европейского вмешательства.

Не желая полностью сдаваться, Наполеон при посредничестве назойливого и неумелого британского члена парламента предпринял последнюю попытку летом 1863 года. Решив получить хлопок и защитить своё мексиканское предприятие, обеспечив баланс сил в Северной Америке, он предложил стороннику Конфедерации Дж. А. Робуку заверения в том, что будет сотрудничать с Британией в деле признания Юга. Неуклюжий Ройбак оказался неудачным выбором. Его неосторожное заявление о том, что французы опасаются двойного обмана со стороны Англии, привело англичан в ярость, углубив их и без того значительные и вполне обоснованные подозрения в отношении Наполеона. Он ещё больше дискредитировал себя, преувеличив готовность французов к действиям. Его ожесточенные нападки на Соединенные Штаты как на «беспорядочную» демократию и «великого мирового хулигана» разозлили сторонников Союза и вызвали опасения даже у энтузиастов Юга по поводу подводных камней интервенции. Будучи настроенными на то, чтобы сделать что-то, чтобы остановить кровопускание, большинство британских лидеров пришли к выводу, что никакая внешняя сила не сможет остановить войну, кроме как с большим риском и ценой для себя. Британской поддержки просто не было. Слайделл не смог убедить Наполеона организовать континентальные державы, чтобы действовать без Британии. Неудачная интервенция могла нанести больший ущерб его мексиканским амбициям, чем отсутствие таковой вообще. Поэтому Наполеон пришёл к выводу, что лучше ничего не предпринимать и надеяться, что Конфедерация сможет каким-то образом обеспечить свою независимость.^[571] Кризис вокруг Польши летом 1863 года положил конец и без того туманным перспективам европейской интервенции. Когда в начале года поляки восстали против России, Франция, Британия и Австрия потребовали урегулирования на основе амнистии и независимости Польши. Очевидная европейская поддержка концепции самоопределения, казалось, давала надежду Конфедерации, но видимость была обманчива. Угроза войны в Европе отвлекала внимание от Северной Америки в особенно критический момент. Наполеон не смог удержаться от вмешательства в польский кризис. Его действия вызвали подозрения Великобритании и России, закрыв возможность согласованных действий в Америке. Самое главное, что европейская поддержка самоопределения оказалась слабой. Когда Россия отвергла предложение держав и силой подавила восстание, они ничего не предприняли. Национальные интересы взяли верх над заботой о поляках и приверженностью идеалу.^[572]

Польский кризис также закрепил зарождающуюся антанту между Союзом и Россией, дав ещё одну причину для европейской осторожности. Соединенные Штаты традиционно оказывали словесную поддержку самоопределению. Тысячи поляков бежали в Америку после неудачных восстаний в 1830–1840-х годах; двадцать пять сотен поляков сражались за Союз в Гражданской войне. Администрация Линкольна могла бы также обменять поддержку поляков на французское обещание о невмешательстве. Но, оказавшись между своими идеалами и собственными интересами, Союз повел себя как европейцы. Американские официальные лица были довольны, отмечал Адамс, что польский кризис «хоть как-то снял с нас континентальное давление». Из соображений целесообразности Сьюард отклонил предложение Франции присоединиться к протесту, выразив удовлетворение тем, что оставил поляков на милость царя. Сближение позиций России и США в отношении Польши усилило опасения европейцев относительно «нечестивого союза» между двумя поднимающимися державами, который, как предполагал французский писатель Алексис де Токвиль и другие, может привести к серьёзным изменениям в балансе сил. Этот призрак усиливал нежелание великих держав действовать как в Центральной Европе, так и в Америке.^[573]

В то время как Европа опасалась русско-американского союза, появление в сентябре 1863 года в нью-йоркской гавани русского «флота» из шести военных кораблей произвело сенсацию в Америке и за её пределами. В то время благодарные американцы приветствовали этот визит как открытое проявление российской поддержки их дела, резко противопоставляя его британскому и французскому вероломству. Более циничные современники и последующие историки утверждали, что русские действовали из корыстных побуждений: чтобы их флот не оказался запертым в балтийских портах, если начнётся война за Польшу. На самом деле мотивы русских были гораздо сложнее. Флот проводил обычные учения и покинул бы порт тем летом, если бы не угроза войны. Русские офицеры хотели понаблюдать за новыми боевыми действиями броненосцев в Америке и продемонстрировать растущий военно-морской потенциал своей страны. Кроме того, они везли с собой двойные экипажи в надежде приобрести у США дополнительные корабли. Как только угроза войны в Европе ослабнет, они смогут достичь этих практических целей, одновременно укрепляя и без того прочные связи с Соединенными Штатами.

Каковы бы ни были причины, русское «вторжение» в Нью-Йорк стало важным моментом в Гражданской войне. В течение двух месяцев три тысячи русских гостей посещали парады, балы и ужины, в то время как американские оркестры играли «Боже, храни царя», а тамады приветствовали Линкольна и Александра II. Этот визит поднял моральный дух северян и оказал негативное влияние на Юг. Он вызвал дальнейшее беспокойство Европы по поводу союза, исключающего любую возможность вмешательства в дела Северной Америки.^[574]