Вместе с этими новыми силами интеграции неуютно сосуществовали старые, не менее мощные и потенциально ещё более разрушительные силы фрагментации: национализм, этническое соперничество и племенная ненависть, которые, как писал в 1991 году историк Джон Льюис Гэддис, «воскрешают старые барьеры между странами и народами и создают новые — даже когда другие рушатся».^[2338] Окончание холодной войны сняло крышку с котла, который кипел годами. В Центральной и Восточной Европе, на Ближнем Востоке, в Центральной Азии и Африке хрупкая национальная лояльность уступила место ожесточенным этническим и племенным конфликтам, сепаратистским движениям и жестоким «этническим чисткам». Наиболее заметными в 1990-е годы были жестокие войны между сербами, хорватами и мусульманами в бывшей Югославии, а также конфликты между мусульманами-суннитами, мусульманами-шиитами и курдами на Ближнем Востоке. В 1993 году газета New York Times насчитала сорок восемь таких конфликтов по всему миру. Новые государства формировались почти так же быстро, как во времена расцвета деколонизации. «Готовьтесь к тому, что в ближайшие пятьдесят лет в мире появится пятьдесят новых стран», — напутствовал в том же году пессимистично настроенный сенатор Дэниел Патрик Мойнихан из Нью-Йорка, большинство из которых «родятся в кровопролитии». Мечта Вильсона о самоопределении грозила разделить мир конфликтами, а не объединить его в мире и гармонии.^[2339]

Другие комментаторы предсказывали ещё более мрачные сценарии. Некоторые предупреждали, что борьба между Востоком и Западом в холодной войне уступит место конфликту между Севером и Югом, имущими и неимущими, Западом и остальными. Стремительный рост населения в развивающихся странах предвещал катастрофическую утечку и без того скудных ресурсов, экологические кризисы, которые могут охватить весь земной шар, и безудержное распространение преступности, болезней и войн. Другие зловеще предупреждали о наступлении на границы развитых стран в результате массовой эмиграции. Ещё одни предупреждали, что анархия, уже охватившая Африку, распространится по всему миру, и хаос в менее развитых странах в конечном итоге заразит развитые государства.^[2340] Хотя подобные прогнозы выглядели излишне пессимистичными и, возможно, даже отражали определенную ностальгию по «порядку холодной войны», было ясно, что история не закончилась. Конфликты и беспорядки продолжат характеризовать новую эпоху.

Положение Соединенных Штатов в новом мировом порядке было парадоксальным. В 1990-е и последующие годы Америка пользовалась преимуществом в силе, не имевшим прецедентов в мировой истории. Её экономика на 40% превышала экономику страны, занимающей второе место, а расходы на оборону в шесть раз превышали расходы следующих шести стран вместе взятых. То, что политолог Джозеф Най назвал «мягкой силой», — международная привлекательность её товаров, образа жизни и ценностей — давало Соединенным Штатам власть «над империей, над которой никогда не заходит солнце».^[2341] Благодаря своему богатству и относительной безопасности Соединенные Штаты, казалось, обладали непревзойденной и беспрецедентной свободой действий. Неоконсервативный обозреватель Чарльз Краутхаммер с нескрываемым энтузиазмом провозгласил «однополярный момент».^[2342] Неудивительно, что нация неуверенно отреагировала на новый мировой порядок. Его контуры были в лучшем случае нечеткими, и у американцев не было плана, как с ним справиться. «Главный парадокс однополярности», — заметил политолог Стивен Уолт, — заключается в том, что Соединенные Штаты «пользуются огромным влиянием, но плохо представляют, что делать со своей властью, и даже сколько усилий они должны затратить».^[2343] Отсутствие какой-либо очевидной угрозы безопасности Соединенных Штатов лишало их убедительных побуждений взять на себя лидерство в решении мировых проблем. Большинство американцев понимали, что в мире, сжатом технологиями и связанном экономической взаимозависимостью, не может быть изоляционизма, но после сорока лет глобальных обязательств и тяжелых расходов времен холодной войны многие из них жаждали того, что Уоррен Хардинг называл «нормальностью», и освобождения от бремени мирового лидерства. Как и после Первой и Второй мировых войн, они предпочитали сосредоточиться на внутренних проблемах. Поддержка внешнеполитических авантюр ослабевала. Всегда непостоянная публика потеряла интерес к миру. Отражая и формируя общественное мнение, СМИ резко сократили освещение событий за рубежом. Почувствовав «дивиденды мира», Конгресс сократил расходы на иностранную помощь, дипломатическое представительство за рубежом и программы международной общественной информации. Несмотря на ошеломляющую победу в войне в Персидском заливе, горькие воспоминания о вьетнамской катастрофе продолжали преследовать нацию и спустя два десятилетия после её окончания, что стало ещё одним сдерживающим фактором. Особенно осторожно военные лидеры относились к так называемым гуманитарным интервенциям, призванным остановить кровопролитие в результате разгорающихся этнических конфликтов по всему миру. С генералом Колином Пауэллом в качестве председателя более могущественного Объединенного комитета начальников штабов так называемая доктрина Пауэлла, впервые провозглашенная в середине 1980-х годов, приобрела форму священного писания.

II

Остановившаяся реакция администрации Джорджа Буша на провозглашенный ею новый мировой порядок ясно показала вызовы эпохи после окончания холодной войны. Буш не предложил конкретного видения будущей международной роли Америки теперь, когда сдерживание, которым руководствовались политики во время холодной войны, больше не актуально. Возможно, он был самодоволен после своего триумфального лидерства в Персидском заливе. В последний год своего правления он боролся со стагнирующей экономикой и был политически искалечен принятием закона о повышении налогов, который он поклялся не поддерживать.^[2344]

Единственная серьёзная попытка разработать стратегию на период после окончания холодной войны была быстро отвергнута. В документе Defense Planning Guidance, подготовленном в кабинете заместителя министра обороны Пола Вулфовица под руководством Льюиса «Скутера» Либби, излагалось новое видение Соединенных Штатов как единственной в мире сверхдержавы. Нация должна сохранять абсолютное военное превосходство, твёрдо утверждалось в проекте. Она не должна позволить ни одной державе или комбинации держав оспорить её положение. Документ был решительно односторонним, сводя к минимуму значение ООН и альянсов. В качестве основной проблемы в нём указывалось на распространение ядерного оружия и предполагалось, что Соединенным Штатам, возможно, придётся действовать на упреждение, чтобы предотвратить эту опасность. Просочившаяся в прессу в марте 1992 года, она вызвала кратковременный фурор. В то время как шли президентские праймериз, Белый дом быстро дистанцировался от спорного проекта. Уменьшенная версия документа на словах говорила о коллективной безопасности, но так и не получила официального одобрения. Документ будет восстановлен другой администрацией Буша на рубеже веков и станет основой оборонной политики после 11 сентября.^[2345] После войны в Персидском заливе администрация предприняла решительные действия только на Ближнем Востоке. С самого начала Буш и госсекретарь Джеймс Бейкер четко заявили о своей решимости выйти из многолетнего тупика, в который зашли арабо-израильские переговоры. Израиль должен принять принцип «земля в обмен на мир», как указано в резолюции ООН 242. Он должен «раз и навсегда отбросить нереалистичное видение большого Израиля», — смело заявил Бейкер на собрании Американского комитета по связям с общественностью Израиля (AIPAC) в в мае 1989 года.^[2346] Окончание холодной войны, распад Советского Союза и поражение Ирака, казалось, укрепили позиции администрации. У палестинцев больше не будет поставщика оружия. Ослабив угрозу со стороны Ирака, Соединенные Штаты, предположительно, получили больше рычагов влияния на Израиль. Работая с умеренными палестинцами на Западном берегу, а не с ООП Арафата, администрация добилась согласия основных арабских государств на проведение мирной конференции. Бейкер уговорил премьер-министра Израиля Ицхака Шамира принять в ней участие. Конференция, состоявшаяся в конце 1991 года в Хрустальном павильоне Мадрида, не принесла существенных результатов, но имела огромное значение. В ней приняла участие Сирия, что стало большим прорывом. Впервые палестинцы говорили от своего имени на международном форуме. Древние враги сели за общий стол, чтобы обсудить вопросы, которые долгое время разделяли их. Мадридская конференция возродила мирный процесс, приостановленный более чем на десять лет.^[2347]