V

Начало конца для администрации Картера наступило осенью 1978 года, когда в Иране разразилась революция. Это первое столкновение США с исламским радикализмом, ставшее катастрофой для страны и особенно для её президента, было совершенно неожиданным.^[2151] Когда Картер вступил в должность, Иран казался одним из самых близких и надежных союзников Америки. Пришедший к власти в результате американо-британского переворота в 1953 году, Реза Шах Пехлеви использовал доходы от продажи нефти, чтобы создать современную военную машину и начать «белую революцию», которая, казалось, принесёт модернизацию западного образца в один из уголков неспокойного Ближнего Востока. Шах поддерживал тесные связи со своим американским покровителем и использовал стратегическое положение Ирана и ценные запасы нефти для вымогательства огромной помощи. Никсон сделал Иран опорой американских интересов безопасности в Персидском заливе, подпитывая амбиции шаха и пополняя его арсенал. Иран служил ключевым пунктом прослушивания США для наблюдения за советскими ядерными испытаниями и запусками ракет. Там работало 45 тысяч американцев. Картер вызвал беспокойство в Тегеране своими разговорами о поощрении прав человека и ограничении продажи оружия, но, как и в других геополитически важных областях, практичность взяла верх над принципами. Вскоре после вступления в должность он одобрил продажу семи высокотехнологичных разведывательных самолетов AWAC и 160 истребителей Е–16. Шах посетил Вашингтон в конце 1977 года и произвел большое впечатление на президента, хотя во время одной из церемоний им пришлось отбиваться от слезоточивого газа, распространявшегося через дорогу от парка Лафайет, где полиция боролась с демонстрантами против шаха, большинство из которых были иранскими студентами. В канун Нового 1977 года, в роскошном дворце шаха, Картер произнёс тост, слова которого будут его преследовать: Иран, «под великим руководством шаха, является островом стабильности в одном из самых неспокойных регионов мира».^[2152]

Даже когда Картер говорил, слышались звуки революции, которая чуть больше чем через год сместит шаха от власти. Белая революция обогатила немногих за счет многих. Отсталая экономика вызвала всеобщее бедствие среди иранцев. Народный гнев подогревался пышными зрелищами при дворе шаха, безудержной коррупцией в его окружении и жестокостью его тайной полиции. Вестернизация угрожала исламу и возмущала духовенство. Глубокое религиозное возрождение вызвало эмоциональный протест; многие иранцы перед лицом бурных общественных перемен обратились к исламу за порядком и духовностью. В 1977 году в нескольких городах вспыхнули беспорядки, которые постепенно распространились по всей стране. Попытки шаха подавить инакомыслие грубой силой привели к тысячам погибших и дальнейшему возмущению. Его попытки сдержать беспорядки путем перестановки высших чиновников, по словам одного из его дипломатов, были похожи на оказание первой помощи «там, где требовалась немедленная операция».^[2153] Поскольку Соединенные Штаты привели шаха к власти, помогли ему удержаться на этом посту и поощряли его политику модернизации, они стали удобной мишенью для революционеров. В глазах исламских боевиков Америка была «Великим сатаной», а шах — «американским королем».^[2154] Заболев раком, шах бежал в Египет ровно через год после тоста Картера, оставив после себя временное правительство. К этому времени Иран находился на грани анархии. Студенты управляли университетами, рабочие — фабриками, а вооруженные толпы требовали возмездия. Ряд умеренных правительств неуверенно руководили политическим водоворотом. За ними вырисовывался хмурый облик харизматичного и яростного антиамериканского аятоллы Рухоллы Хомейни, в то время находившегося в изгнании, самого почитаемого религиозного лидера страны и все более влиятельной политической фигуры.

«Президент Картер унаследовал невозможную ситуацию, — писал историк Гэддис Смит, — и он и его советники сделали из неё самое худшее».^[2155] Американцы изначально предполагали, что шах, как и раньше, сможет контролировать восстание. Они разошлись во мнениях, должен ли он применить силу или примирение: Бжезинский, что неудивительно, отдавал предпочтение первому варианту, а Вэнс — второму, и эти дебаты быстро утратили актуальность. Даже после того, как шах покинул страну, некоторые высшие должностные лица ожидали его возвращения; другие рассчитывали, что власть возьмут военные. Когда ни того, ни другого не произошло, администрация стремилась поддерживать контакты с умеренными, пришедшими на смену шаху, не понимая, что они не обладают достаточной силой и что связи с Соединенными Штатами могут оказаться для них фатальными. Отправка офицера американской армии с типично путаной миссией, возможно, с целью военного захвата власти, казалось, подтвердила подозрения иранцев. Исламская составляющая революции была непонятна американцам. Посол Уильям Салливан призвал президента «думать о немыслимом», но отказался санкционировать контакты с Хомейни. По мере того как ситуация становилась все хуже и хуже, американские чиновники перекладывали вину друг на друга. На самом деле никто не знал, что происходит и как реагировать. Когда страна фактически находилась в состоянии анархии, Хомейни вернулся в Тегеран 1 февраля 1979 года под восторженные возгласы миллионов доброжелателей.^[2156] Хотя, вероятно, ничего нельзя было сделать, чтобы предотвратить или контролировать революцию, Соединенные Штаты могли бы сделать больше, чтобы смягчить её антиамериканизм. Они могли бы свести к минимуму своё присутствие в Тегеране — не более чем «шесть человек и собака», как выразился один чувствительный дипломат.^[2157] Можно было бы и промолчать. Но поскольку иранцы все чаще осуждали Соединенные Штаты, американцы отвечали им тем же. Высшие должностные лица США выступали с угрозами. Конгресс принимал антиреволюционные резолюции. Сенатор Джексон вновь продемонстрировал склонность к совершенно неправильным высказываниям, публично заявив, что революция обречена. Самой губительной ошибкой, совершенной по самым гуманным причинам и после нескольких месяцев агитации со стороны таких светил, как Киссинджер, Дэвид Рокфеллер и Джон Макклой, стало неохотное решение Картера в октябре 1979 года принять умирающего шаха в Соединенных Штатах для лечения. Этот злополучный шаг вызвал у параноидальных иранских радикалов глубокие подозрения в возможности очередного контрпереворота, подобного 1953 году, и спровоцировал бурные демонстрации в Тегеране. Вскоре после этого Бжезинский встретился с умеренным иранским лидером Мехди Базарганом в Алжире, что вызвало возмущение и тревогу революционеров.^[2158] Революция резко превратилась из серьёзной проблемы для Соединенных Штатов в тотальный кризис 4 ноября 1979 года, когда молодые радикалы ворвались в посольство США — «логово шпионов» — и взяли в заложники шестьдесят шесть американцев, все ещё находившихся там. Непосредственной провокацией стало решение Картера разрешить шаху въезд в США, но захватчики заложников также опасались заговора ЦРУ с целью вернуть его к власти, и эти подозрения были подкреплены заявлением Джексона и встречей в Алжире. Некоторые бывшие заложники теперь признают, что их истинной целью было подтолкнуть правительство Базаргана в более радикальном направлении. Они не представляли, что захват приведет к затяжному кризису; некоторые теперь признают, что он был ошибкой.^[2159] Хомейни поначалу выступал против захвата власти, но, признав его популярность, воспользовался им, чтобы избавиться от Базаргана и укрепить свою власть.

Кризис быстро обрел самостоятельную жизнь. Иран выдвинул требования по освобождению заложников, которые Вашингтон не смог бы выполнить, даже если бы захотел, включая возвращение шаха для «революционного правосудия» и передачу его состояния. Угрозы со стороны Соединенных Штатов только усилили напряженность; прекращение закупок нефти и замораживание иранских активов ничего не дали. Кризис стал объектом пристального внимания международных СМИ, постоянно находясь в поле зрения общественности. Телевизионные новостные программы Соединенных Штатов торжественно отсчитывали каждый день плена. Картер неразумно поставил на карту своё политическое будущее, поклявшись не успокаиваться, пока заложники не будут благополучно возвращены домой. Чем большее значение придавал Картер, тем более ценным становился кризис для революционеров и тем меньше была вероятность какого-либо урегулирования.^[2160] В то время как Бжезинский подталкивал его к применению силы, президент безуспешно исследовал все возможные дипломатические каналы. Поначалу американцы сплотились вокруг своего лидера, как в начале войны. Его рейтинг одобрения вырос. Но по мере того как кризис затягивался и не предвещал конца, народный гнев нарастал. На фоне провала Америки во Вьетнаме и неуклонно ухудшающейся экономики кризис с заложниками стал для американцев символом растущего чувства бессилия и уверенности в том, что нация потеряла опору. Сами Соединенные Штаты казались заложниками сил, которые они не могли контролировать.^[2161] Кризис вызвал ярость, которую американцы направили сначала на Иран и особенно на Хомейни, а затем на своего неудачливого президента.