У Конгресса были другие идеи. Когда осенью 1975 года стало известно о вмешательстве США в дела Анголы, эта тема быстро стала взрывоопасной. ЦРУ только что получило клеймо «слона-изгоя» от следственного комитета Конгресса, возглавляемого сенатором от штата Айдахо Фрэнком Черчем, за ранее проведенные тайные операции и заговоры с целью убийства. В это время она была в серьёзной опале. Сотрудничество Соединенных Штатов с Южной Африкой вызвало громкие протесты. Конгресс увидел ещё одну возможность бросить вызов внешней политике администрации. В качестве раннего примера того, что впоследствии назовут «вьетнамским синдромом», либералы выступили с грозными предупреждениями о том, что кажущиеся незначительными и невинными вовлечения в такие отдалённые регионы, как Ангола, могут привести к возникновению вьетнамской трясины. Так, в декабре 1975 года Конгресс солидным большинством голосов принял закон о прекращении помощи Анголе. Форд и Киссинджер были возмущены этим вопиющим вызовом их власти, но у Конгресса было достаточно голосов, чтобы преодолеть вето, и они согласились. Впервые Конгресс остановил секретную операцию.^[2096]

Ангола имела множество важных последствий. Она стала ещё одним драматическим примером того, насколько устала нация от участия в холодной войне и насколько Конгресс стремился взять на себя ответственность за исполнительную власть. Она выявила совершенно разные советские и американские взгляды на разрядку. Кремль считал, что он действует так же, как Соединенные Штаты в Чили и на Ближнем Востоке, продолжая расширять своё влияние и одновременно стремясь к разрядке. Официальные лица Соединенных Штатов рассматривали советское участие в делах Анголы и особенно использование, по их мнению, кубинских марионеточных сил как выход за допустимые пределы разрядки. Публичное подчеркивание Киссинджером советско-кубинского участия в Анголе и последующая победа МПЛА послужили боеприпасами для тех американских консерваторов, которые хотели более жесткой линии в отношениях с Москвой. Ангола не имела реального значения для Соединенных Штатов. Дополнительная американская помощь не изменила бы результата, а выход из страны не нанес бы существенного ущерба американским интересам. Но с этого момента Форд и Киссинджер оказались все больше зажатыми между либералами, которые хотели ограничить участие страны за рубежом, и консерваторами, стремившимися покончить с разрядкой, наращивать военную мощь США и решительно противостоять советской экспансии.^[2097]

В последние полтора года своего недолгого президентства Форд терял позиции как внутри страны, так и за рубежом. Его похвальные усилия по ослаблению напряженности холодной войны превратились в политическую обузу, препятствующую его попыткам добиться избрания на свой пост. Тон задала крайне политизированная история с русским писателем Александром Солженицыным летом 1975 года. Блестящий, но вспыльчивый романист, рассказывавший о преступлениях советской власти против собственного народа, получил Нобелевскую премию по литературе, всемирную славу самого красноречивого диссидента режима и в итоге был выслан из страны. Жесткие антикоммунисты в Соединенных Штатах сразу же приняли его как героя. В июне 1975 года, незадолго до запланированной встречи с Брежневым в Хельсинки, группа правых во главе с сенаторами Джесси Хелмсом из Северной Каролины и Стромом Турмондом из Южной Каролины в откровенно политической манере объявила Солженицына почетным гражданином США и потребовала от Форда принять его в Белом доме и посетить широко разрекламированный ужин в его честь. Послушавшись Киссинджера, предупреждавшего об угрозе предстоящему саммиту, а не своих политических советников, Форд отказался от встречи с Солженицыным, сославшись на плотный график, хотя и направил открытое приглашение после его возвращения из-за границы. Заставив Форда поставить дипломатическую целесообразность выше принципов, Хелмс и Турмонд сняли этот вопрос, и Солженицын так и не добился визита. Отказ президента от встречи с писателем не принёс ему пользы в Хельсинки и дал сторонникам жесткой линии на родине ещё одну палку для порки.^[2098]

Саммит в Хельсинки 30 июля – 1 августа 1975 года — это классический пример ключевого события, краткосрочные и долгосрочные последствия которого были поразительно разными и даже противоречивыми. Хотя в конечном итоге он сыграл решающую роль в прекращении холодной войны, его непосредственные последствия привели к дальнейшему ослаблению разрядки и нанесли ущерб Форду внутри страны. Конференция, ставшая одной из крупнейших в истории, включала представителей тридцати пяти стран и ратифицировала результаты почти трех лет интенсивных переговоров. Через Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ) Советский Союз добивался признания своих позиций в Восточной Европе. Западноевропейцы надеялись на укрепление относительной стабильности, возникшей в результате разрядки. Вместе с Соединенными Штатами они также добивались соблюдения прав человека и более свободного распространения идей, людей и информации. Из этого меланжа часто противоречивых устремлений к 1975 году возникли три набора соглашений, на дипломатическом языке называемых «корзинами». Корзина безопасности включала соглашения о соблюдении основных прав человека и «воздержании от посягательств» на европейские границы, установленные после Второй мировой войны, — молчаливая уступка советской позиции, но не признание. Экономическая корзина предусматривала разрушение межъевропейских барьеров за счет туризма, расширения торговли и научно-технических обменов. Корзина «Гуманитарная и другие сферы» призывала к более свободному потоку информации, идей и людей через путешествия, лучший доступ к информации СМИ и воссоединение семей, разделенных холодной войной. «Заключительный акт» предусматривал контроль за соблюдением соглашений. Советский Союз, Западная Европа и Соединенные Штаты были недовольны некоторыми положениями, но приняли весь пакет, чтобы закрепить те пункты, которые они считали наиболее важными.^[2099]

Для Форда Хельсинки стали катастрофой. В частных беседах с Брежневым он надеялся омолодить переговоры по Солту. Однако, в отличие от Владивостока, их часто гневный обмен мнениями ни к чему не привел. Выступая перед Брежневым и консерваторами у себя дома, он заявил при подписании соглашений СБСЕ, что положения о правах человека были для американцев «не клише или пустыми фразами», а фундаментальными принципами, которым они были глубоко преданы. Хельсинки был тепло принят в Советском Союзе и Западной Европе, но не в Соединенных Штатах. Перед встречей консерваторы умоляли Форда не удостаивать их своим присутствием — даже «Нью-Йорк таймс» назвала эту поездку «ошибочной и пустой».^[2100] По возвращении Рейгана восточноевропейские этнические группы, по-прежнему являющиеся важным избирательным блоком, осудили его за «предательство Восточной Европы» в духе Ялты. Рейган настаивал на том, что все американцы должны быть «против»; Джексон осудил «ещё один пример одностороннего соглашения, ставшего визитной карточкой администраций Никсона и Форда», и предупредил, что положения о правах человека не подлежат исполнению.^[2101] К ужасу Форда, члены его штаба отказались защищать Хельсинки и попытались свалить вину на Киссинджера. Последствия Хельсинки усугубились позднее в том же году, когда консервативные критики превратили неофициальное, частное объяснение политики США в Восточной Европе заместителем Киссинджера Хельмутом Зонненфельдтом в так называемую «доктрину Зонненфельдта», которая, по словам Рейгана, «поставила печать одобрения на завоеваниях Красной армии во Второй мировой войне».^[2102]

Мгновенные оценки исторических событий редко попадают в цель. В данном случае нападки на Хельсинки также носили политический характер. На самом деле соглашения, которые так презирали в 1975 году, имели эффект, обратный предсказанному. Вместо того чтобы подтвердить советский контроль над Восточной Европой, они помогли подорвать его и в конечном итоге привели к падению самого СССР. Западная Германия выторговала в Хельсинки безобидное на первый взгляд положение, которое должно было способствовать воссоединению Германии. Соглашения СБСЕ скорее поощряли, чем подавляли диссидентские движения в Восточной Европе; они давали правительствам этих стран пространство для маневра против СССР и средства для ослабления советского контроля. По иронии судьбы, Рейган, один из самых яростных критиков Хельсинки, став президентом, использовал его для того, чтобы заставить Советы следовать принципам прав человека, содержащимся в третьей корзине. Хотя Форд видел будущее не лучше своих критиков, позже он хвастался, что соглашение, которое так яростно критиковали, стало «искрой», которая помогла привести к «гибели Советского Союза».^[2103]