Спиралевидные экономические проблемы усилили и без того сильную тенденцию к обращению вовнутрь. Расходы на холодную войну обеспечили период беспрецедентной экономической экспансии, но к началу 1970-х годов этот пузырь лопнул. Конкуренция на мировых рынках со стороны возрождающейся Западной Европы и Японии препятствовала экономическому росту, особенно в таких ключевых областях, как производство стали и автомобилей. Война во Вьетнаме спровоцировала бешеную инфляцию — только в июле 1974 года цены выросли на 3,7%, что стало вторым по величине месячным скачком с 1946 года. Арабское нефтяное эмбарго 1973 года — «экономический Перл-Харбор» — спровоцировало энергетический кризис, ознаменовавшийся резким ростом цен на бензин и мазут.^[2056] Инфляция обычно означала высокую занятость, но в 1970-х годах возникло новое явление, получившее название «стагфляция». В то время как очереди на заправках удлинялись, а инфляция росла, безработица увеличивалась. Некогда динамичная экономика погрузилась в полноценную рецессию. Пять вопросов, которые больше всего волновали американцев в 1965 году, все были связаны с внешней политикой; девять лет спустя три первых вопроса были связаны с внутренней.^[2057]

Обратившись внутрь себя, нация также сместилась вправо в политическом плане. Консерватизм казался мертвым после поражения Голдуотера в 1964 году, но из глубины поражения лидеры движения в течение следующего десятилетия возглавили удивительное возрождение. Они проповедовали перед все более восприимчивой аудиторией; опросы, проведенные в начале 1970-х годов, показали, что американцы в целом стали более консервативными. Эти перемены отражали послевоенное изобилие и значительное расширение среднего класса. Они также представляли собой реакцию на социальный, культурный и политический радикализм 1960-х годов. Никсон назвал «молчаливым большинством» реакцию на воспринимаемые эксцессы антивоенного движения, контркультуры, «чёрной силы», феминизма и прав геев. Решение Верховного суда 1973 года о легализации абортов привело в ярость римских католиков и евангелических протестантов, что послужило толчком к формированию религиозного права, которое стало приобретать все большее политическое значение. Консерваторы обвиняли «Великое общество» в экономических проблемах страны и выступали против высоких налогов, большого правительства и социальной инженерии. Во внешней политике они выступали против либерального «доброго дела» Джонсона и аморального реализма Никсона и Киссинджера. Некоторые настаивали на восстановлении мощи США, принятии более жесткой линии в отношении Советского Союза и подтверждении морального лидерства Америки в мире.^[2058]

По мере того как росли страхи и менялись приоритеты, менялись взгляды и рушились институты. В разгар холодной войны американцы доверяли своему правительству больше, чем любой другой народ в мире. В результате разрыва в доверии между Джонсоном и Никсоном некогда покладистые СМИ подвергали самые невинные официальные заявления самой тщательной проверке. Злоупотребления Никсона властью, сенсационно раскрытые и без того взволнованной нацией в ходе телевизионных слушаний по Уотергейту, увеличили этот разрыв до пропасти. Обнародование магнитофонных записей из Белого дома показало подлость и грубость, которые унизили его должность — «дрянную, отвратительную, аморальную», — негодовал сенатор-республиканец Хью Скотт.^[2059] Имперское президентство, основа внешней политики времен холодной войны, после Вьетнама и Уотергейта упало до самой низкой точки престижа со времен скандалов с Хардингом в 1920-х годах. Причастность бывших сотрудников ЦРУ к Уотергейтскому взлому привела к расследованию в Конгрессе, которое привело к сенсационным разоблачениям незаконной слежки агентства за журналистами, проникновения в антивоенное движение, заговоров с целью убийства Фиделя Кастро и Патриса Лумумбы, а также роли в свержении правительства Альенде. Репутация некогда священного учреждения была сильно подмочена, и оно стало объектом надзора со стороны Конгресса.^[2060] Цинизм и неуверенность в себе стали характерной чертой национального настроения.

Джеральд Р. Форд пожинал плоды вихря, посеянного его предшественниками. Уроженец Мичигана и звездный футболист университета штата, Форд отказался от шанса стать профессиональным футболистом ради Йельской школы права. В Йеле он принадлежал к изоляционистской организации «Америка прежде всего», но, как и многие представители его поколения, был обращен в свою веру Второй мировой войной. Независимо от того, «был ли я в Конгрессе, вице-президентом или президентом», — вспоминал он позже, — «я был интернационалистом во внешней политике».^[2061] Будучи президентом, он часто высмеивался телевизионными комиками — что также было признаком времени — как тугодум, который, по словам Линдона Джонсона, не мог ходить и жевать жвачку одновременно. За этим образом скрывался умный и жесткий политик, который, будучи лидером меньшинства Палаты представителей, понимал искусство заключения сделок. Будучи уважаемым конгрессменом-ветераном до того, как сменил на посту вицепрезидента оскандалившегося Спиро Агню, он обладал обширными знаниями о работе правительства. Единственный неизбираемый президент был честным и надежным, по его собственному признанию, «Форд, а не Линкольн». Вступив в должность, он видел свои основные задачи в том, чтобы залечить глубокие раны, открытые Вьетнамом и Уотергейтом, и сохранить преемственность во внешних делах.^[2062]

С этой целью он назначил Киссинджера советником по национальной безопасности и государственным секретарем. Бенефициар искусной саморекламы и саморазрушения Никсона, «Супер-К», находившийся тогда на пике своего престижа, воспринимался как незаменимый человек, несравненный дипломатический штурман, необходимый для того, чтобы провести неопытного президента через неспокойные внешнеполитические воды. Киссинджер пережил «Уотергейт» — что не так уж и мало, но он также нажил себе бесчисленных врагов, готовых наброситься на него при первом же признаке уязвимости. В администрации Форда он подвергся нападкам со стороны либералов и консерваторов внутри и вне администрации. Министр обороны Джеймс Шлезингер, его однокурсник по Гарварду и коллега-академик, был столь же умен и тщеславен. Он без устали донимал Киссинджера и вступил в сговор против него с Конгрессом. Сменивший Шлезингера молодой Дональд Рамсфелд, по собственному признанию Киссинджера, был, по крайней мере, равен ему в жестокой игре бюрократической политики.^[2063] В основном из-за своей роли архитектора разрядки, незаменимый человек 1974 года двумя годами позже оказался политической обузой для президента, стремящегося избраться на свой пост в быстро меняющейся политической обстановке.

Самым драматичным изменением в формировании внешней политики в середине 1970-х годов стала роль Конгресса. Обычно в американской политике законодательные органы в послевоенные периоды стремились вернуть себе полномочия, сданные в условиях военной необходимости. В условиях, когда холодная война, казалось, ушла в прошлое, а Вьетнам близился к завершению, это было особенно характерно для годов Форда. Конгресс, в котором доминировал Джонсон, а Никсон нередко упирался, с жадностью принялся за восстановление своего участия в политическом процессе. Восстание началось в конце 1960-х годов с серьёзных проблем с долгое время остававшимся незыблемым оборонным бюджетом и различными резолюциями о прекращении войны и ограничении её расширения в Индокитае. Его первая фаза завершилась принятием Резолюции о военных полномочиях 1973 года, которая пыталась вернуть Конгрессу определенный контроль над способностью исполнительной власти размещать военные силы за рубежом, требуя, чтобы они были выведены в течение шестидесяти дней после развертывания в отсутствие законодательной санкции.^[2064] Восстание имело партийный подтекст. Демократы контролировали обе палаты Конгресса и, естественно, были склонны напрягать свои мускулы. Он также отражал растущую силу групп, занимающихся отдельными вопросами, таких как мощное израильское лобби и небольшая, но все ещё влиятельная организация американцев греческого происхождения. Это также было идеологическим фактором. Консерваторы из обеих партий объединили усилия, чтобы бросить вызов разрядке. Но первоначальный импульс исходил от либеральных интернационалистов, в основном демократов, которые стремились демократизировать внешнюю политику США и восстановить её традиционный идеализм. Реагируя против милитаризации политики времен холодной войны, эти так называемые новые интернационалисты выступили против непомерных расходов на оборону, программ военной помощи, чрезмерных обязательств и интервенционизма за рубежом, а также против поддержки США правых диктаторов. Они выступали за экономическое сотрудничество и культурные обмены, а также за защиту прав человека в других странах. Они использовали подкомитеты, чтобы обойти высокопоставленных законодателей, которые долгое время доминировали в основных комитетах Палаты представителей и Сената, предлагали поправки к законопроектам об ассигнованиях для продвижения своей повестки дня и даже оплачивали время на телевидении для продвижения своих целей. Они были очень близки к тому, чтобы заблокировать предложение Никсона по ПРО в 1969 году. Они разоблачали секретные военные операции США в Лаосе и Камбодже и пытались закрыть мировой оружейный базар Пента гона.^[2065]