Дуайт Дэвид Эйзенхауэр во многом олицетворял собой стиль жизни 1950-х годов. Будучи выходцем из сельской Америки XIX века, он олицетворял ценности, за которые нация цеплялась в условиях внешней угрозы. Консервативный в своей политике, он также был умеренным в своём подходе к жизни и любезным в поведении. Он привнес в президентство опыт всей своей жизни в вопросах национальной безопасности, которые сейчас имели первостепенное значение. Его руководство союзными войсками во время Второй мировой войны «интернационализировало» его, выделив из изоляционистского крыла Республиканской партии. Хотя его часто называли интеллектуально легковесным и политическим бездарем, за его внешне спокойным нравом и неуклюжей риторикой скрывались ясный ум, твёрдое понимание проблем, инстинктивные политические навыки и яростный нрав. Его непринужденное отношение к применению ядерного оружия уравновешивалось врожденной осторожностью. Его принципиальная честность завоевала доверие как американцев, так и союзников. Джон Фостер Даллес стал главным дипломатом страны почти по наследству. Внук и однофамилец государственного секретаря конца XIX века Джона У. Фостера и племянник главного дипломата Вильсона Роберта Лансинга, он выполнил своё первое дипломатическое поручение в возрасте тридцати лет, когда подготовил печально известное соглашение о репарациях на Парижской мирной конференции. Став партнером влиятельной нью-йоркской юридической фирмы Sullivan and Cromwell, он вошёл в мир корпоративного богатства и международных финансов. Как и Вудро Вильсон, сын пресвитерианского священника, Даллес применял свою глубокую религиозность для анализа бурной международной политики 1930-х и 40-х годов. Огромный медведь, суровый и неулыбчивый, он мог показаться грубым, даже невоспитанным — «единственный бык, который носит с собой свой собственный китайский шкаф», — однажды проворчал Уинстон Черчилль (и действительно, Даллес был коллекционером редкого фарфора).[1637] Неутомимый работник, на посту государственного секретаря он установил рекорд, проехав более полумиллиона миль. Когда-то его считали доминирующей силой в выработке политики в годы правления Эйзенхауэра, но на самом деле между ним и президентом сложилось необычайно тесное партнерство, основанное на взаимном уважении, в котором последний явно занимал главенствующее положение. Яростная антикоммунистическая риторика Даллеса и его склонность к «балансированию на грани» заклеймили его как идеолога и крестоносца. Он часто служил громоотводом для своего босса. В то же время он был холодным прагматиком с утонченным взглядом на мир и достаточными тактическими навыками.[1638]
Новая администрация перестроила механизмы выработки политики. Уверенный в собственных суждениях по вопросам обороны, Эйзенхауэр держал своих военных советников на расстоянии вытянутой руки. Опираясь на богатый опыт управленческой работы в армии, он считал, что тщательная работа с персоналом необходима для выработки разумной политики. Он учредил должность специального помощника по вопросам национальной безопасности — шаг с огромными долгосрочными последствиями. Он расширил круг участников заседаний СНБ и создал отдельные советы по планированию и операциям для облегчения принятия решений и контроля за реализацией политики. НСБ в полном составе собирался еженедельно, а во время кризиса — чаще. Кроме того, президент регулярно, иногда ежедневно, проводил неформальные встречи за выпивкой с Даллесом, которого часто сопровождали его брат, директор ЦРУ Аллен У. Даллес, и кухонный кабинет советников Белого дома.[1639]
Особенно в первые два года правления Эйзенхауэра Конгресс создавал серьёзные проблемы, причём, по иронии судьбы, больше всего головной боли президенту доставляли республиканцы. Сенатор от штата Висконсин Джозеф Р. Маккарти, ныне председатель Комитета по правительственным операциям, сеял хаос посредством расследований предполагаемого влияния коммунистов на правительство. Сам успех Маккарти привел его к провалу. Телевизионные слушания о его расследованиях в армии продемонстрировали нации нелепость некоторых обвинений и порочность его методов. В конце концов Эйзенхауэр вмешался и помог остановить Маккарти. В декабре 1954 года Сенат проголосовал за его осуждение, и его стремительная карьера закончилась с позором. Администрация также противостояла поправке к конституции, предложенной и настойчиво продвигаемой сенатором-изоляционистом Джоном Брикером из Огайо с целью предотвратить предполагаемую угрозу суверенитету США со стороны ООН, которая резко ограничила бы исполнительную власть во внешней политике. Эйзенхауэр занял твёрдую позицию против так называемой поправки Брикера и при решающей помощи сенатора-демократа от Техаса Линдона Бейнса Джонсона добился её поражения. Демократы вернули себе контроль над Конгрессом в 1954 году. Не желая напрямую противостоять президенту по основным вопросам внешней политики, различные группы законодателей использовали власть кошелька, чтобы сократить расходы на иностранную помощь и добиваться увеличения оборонного бюджета.[1640]
Ещё до того, как администрация успела сформулировать стратегию национальной безопасности, смерть Сталина подняла новые проблемные вопросы. В последние годы жизни диктатор был тираничен как никогда, он страдал крайней паранойей и управлял страной с помощью жестокого террора. Его преемники, Лаврентий Берия и Георгий Маленков, были продуктами сталинской системы и верными приспешниками. Каждый из них сыграл ключевую роль в создании советской военной мощи. Берия руководил ядерной программой. Берия почти не уступал Сталину в жестокости по отношению к подчинённым — «наш Гиммлер», называл его диктатор.[1641] Проницательный и способный администратор, Маленков был более прагматичным из этих двух людей. Оба были скорее технократами, чем идеологами. Не чувствуя себя уверенно дома, они видели, что окружены американскими базами и им угрожает опасность. Советская разведка даже предупреждала, что Соединенные Штаты могут попытаться воспользоваться преемственностью, начав войну. Вопреки противодействию со стороны старого руководства, такого как В. М. Молотов, Берия и Маленков попытались перейти к менее конфронтационному режиму. На похоронах Сталина Маленков утверждал, что не существует «спорных» вопросов, которые нельзя было бы решить «мирными средствами». Опасаясь эскалации Корейской войны, новые советские лидеры вели переговоры с Китаем о её прекращении. Они стремились восстановить отношения с Израилем, Югославией и Грецией. Они предупреждали, что появление нового и более грозного ядерного оружия делает войну немыслимой, и говорили о «мирном сосуществовании». Приветствуя «новый ветер, дующий на измученный мир», британский премьер-министр Черчилль призвал Эйзенхауэра проверить намерения СССР, встретившись с новыми лидерами.[1642]
Администрация прохладно отреагировала на советские замашки. В 1952 году республиканцы обвинили демократов в слабости, пообещав более решительно бороться с коммунизмом и даже освободить «народы, находящиеся в плену», и это стало примером, который будет повторяться снова и снова на президентских выборах времен холодной войны. В свете собственной воинственной риторики новая администрация не могла так скоро после вступления в должность приступить к переговорам. В любом случае, американские чиновники не видели реальной возможности ослабить напряженность или заключить существенные соглашения. Начиная с Эйзенхауэра и вплоть до него, они рассматривали советское мирное наступление, по словам исследователя из Госдепартамента, как «коварную уловку пока неясного масштаба», призванную подорвать моральный дух Запада, обнажить раскол в альянсе и сдержать перевооружение Запада.[1643] В ответ 16 апреля Эйзенхауэр выступил с большой речью, предупреждая об опасностях войны и клянясь в своей личной приверженности миру. Указывая на многочисленные горячие точки, он настаивал на том, что советские слова должны подкрепляться делами. Главным образом он призвал американцев и союзников сплотиться за лидерством США для победы в холодной войне.[1644] Была ли упущена возможность для мира, как позже утверждал дипломат Чарльз Болен, никогда не будет известно наверняка. Разногласия в советском руководстве сделали бы достижение крупных соглашений в лучшем случае затруднительным. Факт остается фактом: Соединенные Штаты так и не попытались это сделать.
