Хотя администрация Трумэна была застигнута врасплох, она, к шоку Сталина и его союзников, отреагировала быстро и без лишних споров. Официальные лица Соединенных Штатов ошибочно полагали, что Москва спровоцировала нападение в рамках своего грандиозного плана по установлению мирового господства. Они живо вспоминали Маньчжурию и Мюнхен, а также нереагирование Запада, которое, по их мнению, привело ко Второй мировой войне. Если они ничего не предпримут, рассуждали они, нервные европейские союзники потеряют веру в свои обещания, а коммунисты получат стимул к дальнейшей агрессии. Организация Объединенных Наций участвовала в создании Южной Кореи, и американские чиновники также рассматривали северокорейское вторжение как испытание для зарождающейся всемирной организации. Таким образом, уже через несколько дней после нападения 25 июня администрация начала войну. Президент неразумно отказался запрашивать разрешение Конгресса, опасаясь создать прецедент, который мог бы связать его преемников, что свидетельствует о том, насколько холодная война уже разрушила традиционные взгляды на подобные вопросы. Воспользовавшись отсутствием СССР в Совете Безопасности, администрация заручилась поддержкой ООН для военных действий в Корее. Она направила воздушные, морские и сухопутные силы США на защиту охваченной войной Южной Кореи. В качестве важного шага, который разрушил все надежды на примирение с Китаем, администрация разместила Седьмой флот между Тайванем и материковым Китаем. Она увеличила помощь Франции в Индокитае. Широкой полосой, протянувшейся от Японского моря до Сиамского залива, Соединенные Штаты распространили на всю Восточную Азию политику сдерживания, уже применявшуюся в Европе.^[1597]

В первые шесть месяцев Корейской войны судьба повернулась вспять, что редко встречается в истории войн. Оккупационные войска Соединенных Штатов, спешно переброшенные из Японии и не готовые к бою, не смогли остановить натиск Северной Кореи. К концу лета войска ООН оказались в изоляции в Пусане на юговосточной окраине Кореи и едва не были согнаны в море. В этот момент командующий войсками ООН генерал Макартур разработал смелый, но опасный план амфибийной атаки на северо-западный порт Инчхон, чтобы ослабить давление на Пусанский периметр и поймать перенапряженные северокорейские силы в смертоносные клещи. План был опасен при самых благоприятных обстоятельствах. Коварные приливы и отливы делали гавань судоходной только один день в месяц, да и то всего на несколько часов, что позволяло бдительным защитникам предугадать время вторжения. Возможно, чтобы подчеркнуть собственную гениальность в случае успеха, властный Макартур назвал операцию авантюрой с коэффициентом 5000 к 1 и отменил предостережения Объединенного комитета начальников штабов.

Практически беспрепятственная высадка прошла с большим успехом. Теперь внезапно победившие силы ООН оттеснили северокорейцев за 38-ю параллель. Соединенные Штаты могли бы остановиться на этом этапе, изучить дипломатические варианты, даже согласиться на status quo ante bellum. Но и без того немалое эго Макартура ещё больше раздулось от блестящего маневра, и он был намерен добиваться отката. Вашингтонские чиновники не решались взять на себя ответственность за «колдуна из Инчона». Охваченные гордыней, они тоже соблазнились перспективой крупной победы в холодной войне, особенно накануне выборов в Конгресс. Они высокомерно отмахнулись от китайских предупреждений о вмешательстве и рассудили, что отказ от наступления может быть расценен как проявление слабости. Когда войска ООН безрассудно устремились к реке Ялу, отделяющей Северную Корею от Маньчжурии, Макартур по глупости заверил Трумэна в победе к Рождеству. Закованные в этноцентрические очки, американцы не могли увидеть того, что позже покажется столь очевидным.^[1598]

Вмешательство Китая в конце ноября 1950 года привело к тому, что, по горькому признанию Макартура, это была новая и другая война. По словам Мао, Китай и Корея были «близки, как губы к зубам», и китайцы не могли не рассматривать продвижение вражеских войск к своей границе как угрозу своему младенческому государству и проверку своего авторитета.^[1599] Возможно, Мао чувствовал определенные обязательства перед корейскими коммунистами, которые оказали ему жизненно важную поддержку во время гражданской войны в Китае. Он также рассматривал интервенцию как способ повысить статус Китая за счет победы над «высокомерными» Соединенными Штатами, поддержать революционный импульс, возникший в ходе гражданской войны, и узаконить положение партии внутри Китая.^[1600] Сталин пытался прикрыть свой катастрофический просчет, поощряя китайское вмешательство и обещая поддержку с воздуха (от которой он позже отказался). Это решение, очевидно, вызвало ожесточенные споры в китайском Политбюро, но Мао взял верх. Вскоре после того, как американские войска отпраздновали День благодарения у реки Ялу, в войну вступили более двухсот тысяч китайских солдат.^[1601] Макартур по глупости подверг свои армии опасности, разделив их. В жуткую холодную погоду и в ужасных условиях войска ООН отступили в ходе операции, которую американские войска назвали Operation Bugout, — стремительного, бесславного и страшно дорогостоящего отступления в жуткую холодную погоду, которое должно было закончиться к югу от 38-й параллели. Китайцы и северокорейцы поклялись объединить Корею.

После шести месяцев метаний армий по полуострову война в 1951 году зашла в кровавый тупик. Униженный поражением, непокорный Макартур настаивал на тотальной войне против Китая, настаивая в обычных военных терминах, что победа не может быть заменена. Сдерживаемая союзниками и Организацией Объединенных Наций, рассматривая Корею и Восточную Азию как второстепенный театр холодной войны и опасаясь советского удара по Западной Европе, администрация согласилась на ограниченную войну, чтобы восстановить status quo ante bellum. Когда Макартур бросил вызов президенту, обратившись в Конгресс, Трумэн, полностью поддержанный Объединенным комитетом начальников штабов, с радостью освободил «мистера Примадонну, Латунную Шляпу, Пятизвездочного Макартура» от его командования.^[1602] Генерал вернулся домой, где его встречали как героя, включая парад с бегущей строкой, который посмотрели 7,5 миллиона человек в Нью-Йорке, и эмоциональную прощальную речь на совместном заседании Конгресса. Республиканцы пытались использовать народный гнев для дискредитации Трумэна. Флаги развевались в полмачты, президента сжигали в чучеле, звучали призывы к импичменту. Однако со временем американцы нехотя согласились с генералом Омаром Брэдли в том, что Корея была «неправильной войной, не в том месте, не в то время и не с тем врагом». Тем временем сменивший Макартура генерал Мэтью Риджуэй стабилизировал линии вокруг 38-й параллели. Мао — его амбиции были так же грубо разрушены, как и у Макартура, его силы были безнадежно перенапряжены и несли большие потери — также согласился на ограниченную войну.^[1603]

Корейская война, 1950–1953 гг.

Тупиковая ситуация сохранялась до конца правления администрации Трумэна. Китайцы периодически мобилизовывали новые силы для новых наступлений, но они практически не продвигались вперёд. Риджуэй разработал тактику «мясорубки», чтобы выманить китайские войска на открытую местность и уничтожить их артиллерией и авиацией. Бои шли нещадно, все больше напоминая Первую мировую войну, а названия основных мест сражений — Хребет разбитого сердца, Хребет безымянного — свидетельствовали о затратах и разочарованиях. Переговоры начались летом 1951 года, но они дали не больше подвижек, чем военные операции. Сам факт переговоров между равными был sui generis для Соединенных Штатов, страны, привыкшей навязывать условия мира побежденным врагам. Администрация ошиблась, поручив эту задачу военным офицерам, которые по темпераменту и опыту плохо подходили для этой работы. Американским переговорщикам было особенно трудно иметь дело с китайцами и корейцами, которых они считали неполноценными, и коммунистами, которых они считали дикарями и преступниками, в условиях, когда они не могли без ограничений использовать имеющуюся в их распоряжении военную мощь. Переговоры быстро зашли в тупик из-за сложных вопросов существа, таких как условия прекращения огня и перемирия.^[1604] Самым сложным вопросом оказалась репатриация военнопленных. Китай и Северная Корея придерживались общепринятой позиции, одобренной Женевской конвенцией 1949 года, об обязательной репатриации. Из гуманитарных соображений и для того, чтобы заработать очки в дебатах времен холодной войны, Трумэн упорно — и, возможно, глупо — настаивал на том, что военнопленных, не желающих репатриироваться, не нужно принуждать к этому. Потребовалось 575 самых мучительных встреч времен холодной войны и новая республиканская администрация, чтобы в июле 1953 года положить конец корейской «полицейской акции».