В то время как Рузвельт держал свои карты при себе по политическим вопросам, нация участвовала в полном и зачастую эмоциональном обсуждении своей послевоенной роли. Вильсонианцы использовали ужасы второй мировой войны, чтобы заявить о подтверждении идей своего героя, и добивались безоговорочной поддержки США реинкарнированной и возрожденной Лиги Наций. В 1944 году Голливуд снял хитовый фильм под названием «Вильсон», в котором его герой и его мечты были представлены как трагические жертвы личных и партийных разборок. В ответ на призыв Люса к «американскому веку» 1941 года вице-президент Уоллес провозгласил «век простого человека» и выступил за «народную революцию» — глобальный «Новый курс», чтобы обеспечить всем народам «привилегию пить кварту молока каждый день». Самнер Уэллс и гуру контрактного бриджа Эли Калбертсон выступали за создание международной полиции; другие предлагали создать всемирную федерацию. В захватывающем отчете Венделла Уилки о его глобальном турне «Один мир» подчеркивалось, что сокращение расстояний сблизило народы и сделало мир неделимым. Эта книга имела самые высокие продажи среди всех книг, изданных в Соединенных Штатах до этого времени. Встревоженный безудержным идеализмом Уоллеса и Уилки, политический географ Йельского университета Николас Спайкмен призвал к реальному политическому подходу к послевоенному миру. Журналист и бывший вильсонианец Уолтер Липпманн в книге 1943 года «Внешняя политика США: Щит республики», написанная в 1943 году, повторяла призыв Спайкмена к внешней политике, основанной на балансе сил. Книга мгновенно стала бестселлером, её выдержки были опубликованы в журнале «Ридерз Дайджест» и, что особенно примечательно, появились в карикатурном варианте в «Дамском домашнем журнале». Опросы, проведенные в 1942–43 годах, показали, что участие США в международной организации пользуется широкой поддержкой населения. Конгресс опередил Белый дом в конце 1943 года, приняв отдельные резолюции на этот счет.^[1437]

Вновь наделенный полномочиями военный истеблишмент подошел к послевоенному планированию с особой остротой. По их мнению, катастрофа в Перл-Харборе произошла потому, что гражданское руководство, отвергнув их советы, проводило провокационную политику в отношении Японии, не подкрепленную силой. Они настаивали, что новая война неизбежна, и технологический прогресс не оставит времени на подготовку в последнюю минуту. Нация должна быть способна сдержать агрессию или одолеть её в самом начале. Обсуждалась даже возможность упреждающей войны. Военные лидеры с глубоким скептицизмом относились к международным организациям. В «мире, в котором люди играют на выживание, — утверждал адмирал Кинг, — мы должны позаботиться о себе сами».^[1438] Они настаивали на участии в послевоенном планировании и требовали, чтобы страна сохранила достаточную военную мощь для противостояния любым угрозам. Воздушная мощь была особенно важна, и Соединенные Штаты должны были иметь базы, чтобы сделать её работоспособной. Они начали хотя бы смутно видеть основные геополитические последствия войны — упадок Великобритании и подъем Советского Союза. Они ещё не рассматривали СССР как потенциального врага. Более того, их планы на большую часть 1944 года предусматривали сохранение Великого союза. Британия и Россия будут осуществлять полицейские функции в послевоенной Европе. Соединенные Штаты будут отвечать за Западное полушарие и Тихий океан и должны обладать военно-морской и военно-воздушной мощью и зарубежными базами для выполнения этой роли.^[1439]

Пока США занимались планированием, послевоенный мир начал обретать форму. Проходя через оккупированные врагом регионы, армии союзников формировали политическое урегулирование на освобожденных ими территориях. Например, в Италии, не посоветовавшись с Советами и к ужасу американских либералов, США и Великобритания заключили сделку с фашистским маршалом Бадольо о создании временного правительства. Когда в 1944 году Красная армия прошла через Восточную и Центральную Европу, Сталин диктовал свои условия в Румынии, Болгарии и Венгрии. Он не стал изначально навязывать коммунистические правительства, но позаботился о том, чтобы те, кто пришёл к власти, выполняли его пожелания.

Политическая судьба Польши стала главной причиной распада Большого альянса и начала холодной войны. Нацистское вторжение в Польшу в 1939 году втянуло в войну Францию и Британию, и для Черчилля, а в некоторой степени и для Рузвельта, Польша приобрела особое моральное и символическое значение. Рузвельт также неоднократно напоминал Сталину о большом блоке американских избирателей польского происхождения в США, численность которого он значительно преувеличивал, вероятно, чтобы вырвать косметические уступки, чтобы неизбежный исход в Польше выглядел лучше. С другой стороны, для русских Польша исторически была путем для вторжения Германии, и Сталин настаивал на том, чтобы любое послевоенное правительство было «дружественным». Яростно антисоветское польское правительство в изгнании в Лондоне неустанно лоббировало поддержку Великобритании и Америки. Сталин сформировал клику польских коммунистов, которые сопровождали Красную армию в её продвижении на запад. Он бессердечно воспользовался Варшавским восстанием в августе 1944 года, чтобы укрепить свои позиции. Когда советские войска приближались к столице, польское подполье, стремясь самостоятельно освободить город, восстало против нацистских оккупационных войск. Заявив, что его измотанные армии продвинулись дальше линий снабжения, Сталин удерживал их на окраинах Варшавы, пока нацисты жестоко расправлялись с повстанцами. К шоку своих союзников, советский диктатор отказал англо-американцам в просьбе доставить по воздуху грузы тем, кого он считал «преступниками» и «авантюристами».^[1440]

К концу 1944 года «смелый новый мир», на который надеялись американцы, оказался под угрозой. К ужасу тех немногих американских чиновников, которые были в курсе событий, на октябрьской встрече в Москве под кодовым названием «Толстой» Сталин и Черчилль встретились перед теплым камином в Кремле и после обмена польскими шутками набросали на бумаге разделение интересов в Восточной и Центральной Европе: Советский Союз главенствует в Болгарии и Румынии, Британия — в Греции, влияние в Югославии и Венгрии должно быть разделено. «Давайте сожжем бумагу», — сказал Черчилль о том, что позже назвал «непослушным документом», чтобы «не показалось, что мы распорядились этими вопросами, столь судьбоносными для миллионов людей, таким легкомысленным образом». «Нет, оставьте его себе», — ответил Сталин.^[1441] В начале декабря 1944 года британские солдаты силой подавили левое восстание в Греции в качестве первого шага к восстановлению монархии. Несмотря на жалобные призывы Рузвельта повременить, 31 декабря Сталин признал правительство, возглавляемое коммунистами, которое он установил в Польше.

Эти события вызвали большую тревогу в Соединенных Штатах. И либералы, и консерваторы осуждали действия Великобритании в Греции, предупреждая, что эта война идет в том же направлении, что и предыдущая. Американцы польского происхождения и католическая церковь выразили серьёзную озабоченность по поводу Польши. Американские чиновники, осведомленные о «сделке» Черчилля и Сталина, предупреждали, что создание сфер влияния подорвет основные военные цели США. Дипломаты, в том числе посол в Москве У. Аверелл Гарриман и его помощник Джордж Ф. Кеннан, были ошеломлены тем, как Сталин справился с Варшавским восстанием, и стали рассматривать Советский Союз как главную угрозу миру, призывая президента противостоять Сталину и даже угрожая прекратить военную помощь, если он не подчинится желаниям США. Некоторые военные планировщики, такие как министр военно-морского флота Джеймс Форрестал, указывали на СССР как на нового врага, на котором должна быть сосредоточена послевоенная внешняя политика и политика национальной безопасности США.^[1442] Союзники также занимали противоречивые позиции в отношении Германии. Размышляя в традиционных терминах баланса сил, Черчилль рассматривал восстановление де-нацистской Германии как необходимый противовес растущей советской мощи в Европе. Сталин настаивал на карательном мире, включавшем расчленение и крупные репарации, чтобы компенсировать разрушения, нанесенные советской территории во время войны. Рузвельт утверждал, что он столь же «кровожаден». Стереотипно воспринимая немцев как воинственных, он настаивал на том, что их необходимо де-нацифицировать и де-пруссифицировать. Однажды, выражаясь метафорически, он заметил, что необходимо «кастрировать» их, чтобы они не воспроизводили себе подобных.^[1443] Осенью 1944 года он одобрил драконовский план Моргентау, разработанный его министром финансов, который призывал отдать часть немецкой территории соседям, а остальную свести к двум разделенным сельскохозяйственным государствам. Многие высокопоставленные советники Рузвельта выражали ужас перед планом, который потребовал бы долгосрочной оккупации США и имел бы огромные экономические последствия для послевоенной Европы. Утечка информации в прессу во время кампании по переизбранию Рузвельта вызвала фурор.