Рузвельт решил проблему типичным образом. Он направил значительные средства Макартуру и Кингу для проведения ограниченных наступательных операций. К концу 1943 года ресурсы и рабочая сила, выделенные Европе и Тихому океану, были примерно равны, что нарушало дух и букву принципа «Европа превыше всего». Отчасти такой результат отражал влияние Кинга. Нетерпеливый, безжалостный спорщик, чьим девизом было «Когда дела идут плохо, они обращаются к сукиным детям», он заручился поддержкой Маршалла, поддержав предложения армии для европейского театра военных действий.^[1358] Перераспределяя ресурсы в пользу Тихого океана, Рузвельт, возможно, также реагировал на внутреннее давление. Он, безусловно, надеялся поддержать боевой дух войск там и сохранить максимальное давление на всех фронтах.

В то же время он придерживался принципа, что Германия — главный враг и имеет право первой претендовать на ресурсы для крупного наступления. Он отверг предложения наказать британцев переброской сил на Тихий океан — это было бы все равно что «забрать свою посуду и уйти».^[1359] В 1943 году, когда европейские операции начали обретать форму, а Тихоокеанский театр требовал все больше и больше, он нажал на тормоза, не позволяя войне с Японией поглощать ресурсы, которые могли бы ещё больше задержать операции на пересечении Канала. В результате была разработана стратегия, в которой принцип «Германия превыше всего» был сохранен, но изменен. Европа оставалась главным приоритетом для крупного наступления, но Соединенные Штаты взяли на себя обязательство вести активную войну на обоих фронтах. Это создавало огромную нагрузку на отношения с Великобританией и СССР. Макартур и Кинг предсказуемо жаловались, что не могут выполнить поставленные задачи. Однако в конечном итоге эта стратегия оказалась жизнеспособной в условиях войны на два фронта и принесла поражение Японии через несколько месяцев после Дня Победы.

Споры о времени, месте и размерах второго фронта в Европе до предела накалили обстановку в альянсе в период между январем 1942 года и Тегеранской конференцией в конце 1943 года. Отчасти конфликт был вызван советскими требованиями немедленного англо-американского вторжения в Западную Европу. Но это также был вопрос о соотношении британских и американских военных доктрин и Средиземноморья против Западной Европы. И здесь основные решения принимал Рузвельт. Опять же, они отражали политические и психологические соображения и приводили к компромиссам, в данном случае к краткосрочной приверженности периферийной стратегии и долгосрочной приверженности вторжению через Ла-Манш.

Центральный вопрос — и самый важный, вызывавший разногласия среди союзников до конца 1943 года, — заключался в том, следует ли мобилизовать ресурсы для раннего удара через Ла-Манш или провести менее масштабные наступательные операции по периферии гитлеровской «крепости Европа». Следуя принципам, глубоко укоренившимся в их соответствующих военных традициях, Маршалл и армия США в целом выступали за первое, а британцы — за второе. В мае 1942 года Рузвельт дал министру иностранных дел Молотову непродуманное, хотя и тщательно квалифицированное обещание о скорейшем создании второго фронта, которому русские, похоже, не придали особого значения. Месяц спустя, к ужасу собственных военных советников, он одобрил британские предложения по операции «Факел», немедленному вторжению во французскую Северную Африку.

Это решение было обусловлено тем, что Великобритания упорно отказывалась от немедленного вторжения во Францию. Поскольку британцы предоставили бы основную часть войск для такой операции, Рузвельт счел необходимым атаковать в другом месте. Он думал о внутренней политике; он отчаянно хотел, чтобы американские войска начали действовать против Германии в 1942 году. Кроме того, он действовал, исходя из непосредственных военных и психологических соображений. Летнее наступление Германии в России угрожало прорывом на Кавказ и в Иран. Победа Роммеля под Тобруком дала немцам преимущество в Северной Африке и поставила под угрозу объединение двух победоносных немецких армий в районе, имеющем огромное стратегическое значение. Наступление США могло склонить чашу весов на сторону союзников.^[1360]

Рузвельта также волновали насущные политические и психологические потребности союзника. Британский моральный дух был сильно подорван поражениями на Ближнем Востоке и в Юго-Восточной Азии. У Черчилля были политические проблемы. Североафриканское наступление могло бы поддержать ослабевший британский дух, хотя бы на время положить конец бушующим спорам о втором фронте и скрепить англо-американский союз. Рузвельт понимал, что это не успокоит Сталина, чьи жалобы становились все более пронзительными. Но он, видимо, рассудил, что действовать в каком-то месте будет лучше, чем медлить дальше. Он поставил на то, что русские армии уцелеют, и попытался компенсировать это увеличением важнейших поставок по ленд-лизу.^[1361]

Как и опасались американские военные планировщики, за вторжением в Северную Африку в ноябре 1942 года последовало соглашение на англо-американском саммите в Касабланке в январе 1943 года о вторжении на Сицилию, а затем в Италию. Поскольку операции в Северной Африке и на Тихом океане поглощали все большие объемы поставок, британцы теперь утверждали, что союзникам не хватает ресурсов для успешного вторжения во Францию, и настаивали на том, чтобы они последовали за победами в Средиземноморье. Разделенные между собой, американские военные планировщики не могли сравниться со своими британскими коллегами. «Мы пришли, мы послушали, и нас завоевали», — горько жаловался один офицер.^[1362] Суровая реальность заключалась в том, что до тех пор, пока британцы сопротивляются атаке через Ла-Манш, а Соединенные Штаты не располагают средствами, чтобы сделать это в одиночку, не было другого способа продолжать наступление. В любом случае, материально-технические ограничения, скорее всего, не позволят осуществить успешное вторжение во Францию до 1944 года. Чтобы смягчить вину сталинской России, «призрака на чердаке» в Касабланке, по меткому выражению Кимбалла, Рузвельт и Черчилль заявили, что не примут ничего, кроме безоговорочной капитуляции стран оси. Это заявление также отражало решимость Рузвельта избежать повторения ошибок Первой мировой войны, а также его твёрдую уверенность в том, что Германия была «пруссаковата» и нуждается в полном политическом переустройстве.^[1363]

Эти решения имели жизненно важные военные и политические последствия. Распыление ресурсов, как неоднократно предупреждал Маршалл и другие, отложило атаку через Ла-Манш до 1944 года. Дав немцам время укрепить оборону во Франции, оно сделало задачу более дорогостоящей. Неоднократные задержки на втором фронте обострили союз с Москвой так, что их не смогли преодолеть ни успокаивающие слова Рузвельта, ни дипломатия ленд-лиза, ни безоговорочная капитуляция. Вероятно, они подтолкнули Сталина к возможности заключения сепаратного мира с Германией весной и летом 1943 года. С другой стороны, можно утверждать, что решения Рузвельта в долгосрочной перспективе лучше служили делу союзников. Без полномасштабных британских обязательств атака через Ла-Манш в 1943 году могла бы провалиться. Даже если бы британцы были вынуждены согласиться, нападение уже весной 1943 года было сопряжено с огромными рисками. Поражение или тупик в Западной Европе, в отсутствие операций в других странах, могли иметь глубокие политические и военные последствия. Решения «Торч» и «Касабланка» скрепили англо-американский союз в критический момент войны. Они позволили максимально использовать британскую рабочую силу и запасы, дали союзникам возможность продолжать наступление и оказывать давление на немцев. Со временем они открыли Средиземное море для судоходства союзников, выбили Италию из войны, помогли сохранить нейтралитет Турции и Испании, а также создали нагрузку на немецкие силы и ресурсы. Они послужили полезным уроком для наступления через Ла-Манш. Периферийный подход был дорогостоящим, но, учитывая реалии 1942 и 1943 годов, он представляется стратегией, наиболее подходящей для коалиционной войны.^[1364]