Рузвельта справедливо критиковали за то, как он вел себя на Лондонской конференции. Экономисты расходятся в оценке самой конференции, многие приходят к выводу, что стабилизация валюты не сработала бы и что, поскольку внутренний рынок оставался ключом к процветанию США, Рузвельт был прав, сосредоточившись на внутренних решениях. Однако ученые также сходятся во мнении, что он ошибся, побудив участников конференции поверить в то, что он поддерживает их работу, а Халла — в то, что он приверженец снижения тарифов. Его взгляды на ход обсуждений обнажили поверхностные национальные стереотипы: «Когда сидишь за столом с британцем, — заметил он во время обсуждений, — он обычно получает 80% сделки, а ты — то, что осталось».[1217] Позже Рузвельт признал, что риторика его «Послания-бомбы» была чрезмерно раздутой и разрушительной, но в то время он хвастался, что это может убедить американцев в том, что их страна не всегда проигрывает в международных переговорах. Какими бы ни были экономические последствия, конечно, провал конференции и роль Рузвельта в ней оказали разрушительное дипломатическое воздействие, особенно на отношения с Великобританией.[1218]
Личный отпечаток Рузвельта наложил отпечаток и на другую раннюю внешнеполитическую инициативу: признание Советского Союза. Политика непризнания, конечно, давно устарела, и вечно прагматичный Рузвельт отказался от неё, поскольку считал, что она не служит никакой полезной цели. Ярые антикоммунисты, такие как патриотические организации, римско-католическая церковь и некоторые профсоюзы, все ещё страстно выступали против признания, но в глубине депрессии этот вопрос уже не стоял на повестке дня. Некоторые американцы, в том числе Рузвельт и многие лидеры бизнеса, надеялись, что дипломатические отношения приведут к росту торговли. Возможно, Рузвельт также надеялся, что сам акт признания даст передышку экспансионистам в Германии и Японии.[1219]
Опасаясь сторонников жесткой линии Госдепартамента, Рузвельт провел переговоры в Белом доме, и в течение девяти дней в ноябре 1933 года он и советский министр иностранных дел Максим Литвинов выработали соглашение с серьёзными недостатками. Рузвельт был достаточно чувствителен к своим внутренним критикам, чтобы добиваться уступок в обмен на признание — необычное, если не сказать экстраординарное явление в дипломатической практике. Само соглашение имело запутанную форму: одиннадцать писем и один меморандум, в которых рассматривался целый ряд вопросов. Неудивительно, что, учитывая огромную пропасть в культуре и идеологии, разделявшую две страны, переговоры оказались сложными. Рузвельт сосредоточился на обеспечении дипломатических отношений. Он получил расплывчатые советские гарантии свободы вероисповедания для американцев в СССР и обещания прекратить пропаганду Коминтерна в Соединенных Штатах. Не сумев договориться по важнейшим вопросам о возможных займах и долгах дореволюционных правительств, обе стороны остановились на небрежных формулировках, которые в будущем станут причиной многих споров.[1220]
Установление дипломатических отношений стало единственным ощутимым результатом соглашений Рузвельта и Литвинова. Рузвельт порадовал Советы, назначив их давнего защитника Уильяма К. Буллита первым послом США в Москве. Буллит взялся за дело со свойственным ему рвением, в свободное время пытаясь научить русских бейсболу, а кавалерию Красной армии — явно непролетарскому виду спорта — поло. Планы по строительству на Москве-реке посольства США по образцу Монтичелло Джефферсона вызвали положительные отзывы Рузвельта и советского диктатора Иосифа Сталина.[1221] Для обеих стран теплый блеск ожиданий быстро сменился разочарованием. Сталин, по-видимому, надеялся на активное сотрудничество США в блокировании Японии. Когда этого не произошло, а японская угроза, как оказалось, ослабла, его интерес к тесным отношениям ослаб. С точки зрения США, Советский Союз не выполнил своих обязательств по прекращению пропаганды в Соединенных Штатах. Переговоры о займах быстро зашли в тупик, и Литвинов решительно отверг требования США о выплате старых долгов. «Ни одна страна сегодня не платит по своим долгам», — настаивал недоверчивый министр иностранных дел, в словах которого было больше правды, чем дипломатии.[1222] Антисемиту Буллиту было особенно неприятно иметь дело с евреем Литвиновым, а жизнь в советском полицейском государстве требовала от американских дипломатов много сил. Бейсбол и поло так и не прижились; в Москве не было Монтичелло. Отношения быстро испортились. В 1936 году разочарованный Буллит покинул Советский Союз убежденным и ярым антикоммунистом.[1223]
В единственном предложении инаугурационной речи Рузвельта, посвященном внешней политике, содержалась запоминающаяся, но в то же время весьма расплывчатая фраза «В области мировой политики я посвящаю эту нацию политике доброго соседа». Подразумевая общее применение, она стала отождествляться с Западным полушарием и стала одним из самых важных наследий Рузвельта. Являясь продуктом корысти и целесообразности, а также сильной дозы идеализма и более чем малой толики искренней доброй воли, политика доброго соседа на своём начальном этапе прекратила существующую военную оккупацию и отказалась от права США на военное вмешательство, не отказавшись от своего главенствующего положения в полушарии и доминирующей роли в Центральной Америке и Карибском бассейне. Со временем она вышла за рамки политики и перешла в сферу культурного обмена.[1224]
Гувер заложил фундамент. Вскоре после выборов 1928 года избранный президент продолжил традицию личной дипломатии, начатую Чарльзом Эвансом Хьюзом, отправившись в двухмесячное турне доброй воли по Латинской Америке, где он публично использовал фразу «добрый сосед». Вступив в должность, он вывел морскую пехоту из Никарагуа и пообещал вывести её из Гаити. Он не стал публично отказываться от «Рузвельтовского следствия» доктрины Монро, но прямо отказался от вмешательства для защиты американских инвестиций. Он принял новую, более гибкую политику в отношении признания. Он был близок к тому, чтобы извиниться за американскую оккупацию Гаити и Никарагуа. Опираясь на идеи Вильсона, он стремился с помощью коммерческих и финансовых соглашений способствовать стабильности в Латинской Америке и тем самым создать в Западном полушарии модель мира во всём мире. Его нежелание корректировать тарифную и кредитную политику в соответствии с суровыми реалиями трудных времен обрекало его экономическую программу на провал. Его более широкие амбиции отошли на второй план, когда он был полностью поглощён Великой депрессией и в конечном итоге оказался бессилен перед ней.[1225]
Обладая обычно острым чутьем на связи с общественностью, Рузвельт сделал фразу о добром соседе частью своего политического лексикона и расширил политику и дух, завоевав похвалу на родине и уважение во всём полушарии. В отсутствие какой-либо непосредственной угрозы для Америки и с учетом того, что расширение торговли было главным приоритетом, было целесообразно примирить народы, которые Соединенные Штаты часто унижали. Приход к власти диктаторов в Центральной Америке обеспечил стабильность и устранил давление, требующее вмешательства США. Рузвельт понимал, что из-за своего богатства и могущества Соединенные Штаты будут вызывать недовольство у многих латиноамериканцев, но он считал «очень важным устранить любые законные основания для их критики».[1226] Истоки добрососедства лежали гораздо глубже. Отвернувшись от Европы и Азии в 1930-е годы, Соединенные Штаты стали уделять больше внимания своему полушарию. Что ещё более важно, депрессия помогла народам разных континентов идентифицировать себя друг с другом так, как они не могли этого сделать раньше. Латиноамериканцы могли воспринимать своих северных соседей как жертв той же бедности и нужды, которую они долго терпели. Утратив веру в собственную исключительность, североамериканцы были менее склонны навязывать свою волю и ценности другим. Ослабление в Соединенных Штатах в 1930-е годы глубоко укоренившихся расовых и антикатолических предрассудков также способствовало большему принятию латиноамериканцев. Среди интеллектуалов обоих континентов происходило активное взаимообогащение идеями. В Соединенных Штатах латиноамериканское и особенно мексиканское искусство вошло в моду. Латинские сюжеты и звезды завоевали популярность в кинотеатрах.[1227]
