В 1920-х годах государственные секретари вернули себе ту главенствующую роль в выработке политики, которую они играли до Маккинли и Рузвельта. Нью-йоркский адвокат и неудачливый кандидат в президенты Чарльз Эванс Хьюз был одним из самых способных людей, когда-либо занимавших этот пост. Неутомимый работник, полностью преданный своему делу, он заполнил значительную пустоту, оставленную Хардингом и Кулиджем, и, возможно, стал последним секретарем, который лично руководил внешней политикой США. Хьюз умело руководил департаментом с бюджетом в 2 миллиона долларов и штатом в шестьсот человек. Он завоевал преданность своих помощников благодаря своей преданности и теплому, общительному характеру. Обладая блестящим умом, он был также политически проницателен. Прекрасно понимая судьбу Вильсона, он сторонился грандиозных планов и смелых инициатив, но благодаря тщательному изучению и подготовке провел через спорный Сенат семьдесят один договор. Идя в ногу со временем, он стремился к «максимуму безопасности при минимуме обязательств».^[1100] Его преемник, Фрэнк Б. Келлог, сравнялся с ним только в преданности делу и количестве часов, проведенных за работой. Мальчик с фермы в Миннесоте, не получивший формального образования, Келлогг в лучшем стиле Горацио Алджера стал выдающимся юристом, политиком-республиканцем и послом в Великобритании. Осторожный до предела, он был классическим трудоголиком, часто увязавшим в мелочах, а его рабочие привычки вызывали беспокойство, иногда плохое настроение, из-за чего он получил прозвище «Нервная Нелли». Его главное достижение — пакт Келлога-Бриана, запрещающий войну, — принесло ему Нобелевскую премию мира и насмешки последующих поколений интернационалистов и историков.^[1101]

Изменения в дипломатическом корпусе отражали перекрестные течения эпохи. С одной стороны, дипломатическая служба становилась все более профессиональной, «довольно хорошим клубом», по словам одного из её членов, состоящим из белых мужчин высшего класса из самых престижных подготовительных школ и университетов Лиги плюща, которые разделяли одни и те же ценности, вкус к «старым винам, правильной английской и савиловской одежде» и глубокое стремление превратить традиционно любительскую деятельность в постоянную профессию. С другой стороны, консулы и их союзники по бизнесу и конгрессу настаивали на более высоком статусе менее эфетной, более «мужественной» и более типично американской консульской службы, чтобы эффективнее продвигать американский бизнес за рубежом. После многих лет консульской агитации Конгресс вынудил обе службы пойти на непростое слияние, приняв в 1924 году закон Роджерса. Три года спустя явное предпочтение снобистских дипломатов самим себе перед «трудолюбивыми» консулами вызвало ответную реакцию в Конгрессе и прессе, которая воскресила традиционное американское презрение к дипломатии и дипломатам. Один из возмущенных критиков настаивал на том, что дипломатов следует отправить на консульские должности, «где они будут выполнять настоящую работу». Результатом стал отказ от профессионализации дипломатической службы и принятие дополнительных законов, направленных на более тесную интеграцию с консулами.^[1102]

Новый мир 1920-х годов принёс вторжения в традиционное господство Государственного департамента во внешней политике США. За своё вмешательство в эту и другие сферы Герберт Гувер был известен как министр торговли и заместитель министра по всем остальным вопросам. Республиканские администрации охотно передавали ключевые задачи частным экспертам, таким как промышленник Оуэн Д. Янг, Ламонт и экономист из Университета Джона Хопкинса Эдвин Кеммерер. Частные лоббистские группы также оказывали растущее влияние, особенно организованное движение за мир, состоявшее из множества организаций, которые иногда работали вместе, но часто перекрестно, и оказывали мощное давление, требуя разоружения и запрета войны.^[1103] Окрыленный своей «победой» над Вильсоном и восставший против трех десятилетий господства исполнительной власти, Конгресс в 1920-х годах был более решительным во внешней политике, чем когда-либо со времен Позолоченного века. Сенатор Бойс Пенроуз хвастался: «Конгресс — особенно Сенат — будет прокладывать путь в отношении нашей внешней политики», — и это не имело значения, кто был государственным секретарем.^[1104] Конечно, риторика Пенроуза осталась в стороне, но Конгресс не очень подходил для того, чтобы «прокладывать путь». Как институт, он был слишком большим и громоздким, чтобы действительно разрабатывать и проводить политику. Большинство законодателей интересовали в основном внутренние вопросы. Они были разделены по партийному признаку, и обе партии были резко разделены внутри, что ограничивало их способность договориться о чем-либо. Влияние Конгресса было в основном негативным. Яркие воспоминания об унизительном поражении Вильсона, несомненно, сдерживали инициативы руководителей, не склонных к активным действиям в любом случае, заставляя Хьюза и Келлога разрабатывать осторожную политику и тщательно добиваться её поддержки со стороны конгресса. Во многих случаях Конгресс играл роль обструктора.^[1105]

Силой в Конгрессе были так называемые «Прогрессисты мира» — небольшой, но тесно сплоченный и вокальный блок, влияние которого было непропорционально его численности. Состоявший в основном из радикалов со Среднего Запада и Запада, большинство из которых были республиканцами, «Прогрессисты мира» на протяжении 1920-х годов не переставали критиковать внешнюю политику США. Часто их ошибочно считают изоляционистами, но они проявляли живой интерес к вопросам внешней политики, формулировали глобальное видение, резко противоположное видению основных республиканцев, и горячо выступали за использование влияния США для построения лучшего мира. Противники крупного бизнеса во внутренней политике, они также выступали против всеохватывающего влияния бизнеса во внешней политике. Они были ярыми антиимпериалистами и антимилитаристами. Они осуждали военное вмешательство США в дела стран Карибского бассейна и выступали за поддержку национализма в регионах, где долгое время доминировали внешние силы. Они призывали признать Советский Союз, но не из симпатии к большевизму, а из убеждения, что взаимодействие с коммунизмом поможет его реформировать. Они тесно сотрудничали с группами сторонников мира, продвигая радикальные меры по разоружению и объявлению войны вне закона. Во главе с сенатором Уильямом Борахом, так называемым Львом Айдахо, мощной фигурой с леоническим лицом, звенящим голосом, и несгибаемой волей, они помогли положить конец американской оккупации Никарагуа, прекратить финансирование военно-морского строительства и предотвратить войну с Мексикой.^[1106]

II

Бизнес Америки — это бизнес, — знаменито провозгласил Калвин Кулидж, и действительно, в отсутствие какой-либо убедительной стратегической угрозы в 1920-х годах на первый план вышли экономические вопросы. Многие деловые и политические лидеры признавали растущую взаимозависимость мировой экономики; некоторые понимали, что новый статус кредитора Америки открывает многообещающие возможности и налагает неотложные обязанности.^[1107] Американцы прожорливо поглощали мировые ресурсы. Соединенные Штаты потребляли 60% мирового производства восьми важнейших видов сырья и 40% десяти других; к 1922 году они использовали 70% мировых запасов каучука.^[1108] Промышленники и правительственные чиновники, естественно, беспокоились о растущей зависимости страны от иностранных источников жизненно важного сырья, такого как каучук, шелк, нитраты и особенно нефть, чтобы подпитывать бурно развивающийся автомобильный бизнес и поддерживать на плаву военно-морской флот. Доля внешней торговли в валовом внутреннем продукте США по-прежнему была меньше, чем у любой другой крупной экономической державы, и более националистически настроенные лидеры бизнеса считали, что экономика будет расти, даже если Германия и Франция будут находиться в состоянии рецессии. Однако многие бизнесмены и политические лидеры продолжали считать, что зарубежная торговля и инвестиции важны для процветания Америки. Они также считали, что распространение либерального капитализма будет способствовать стабильному и процветающему мировому порядку за счет повышения уровня жизни в других странах и устранения условий, порождающих революции. Некоторые лидеры бизнеса горячо верили, что распространение американской корпоративной культуры поможет модернизировать «отсталые» регионы, тем самым способствуя процветанию и порядку, а также пополняя свои карманы прибылью. Без международной торговли, предупреждал первосвященник американского капитализма Герберт Гувер, «не будет работать ни один автомобиль, не будет вращаться динамо-машина, не будет работать ни один телефон, телеграф или радио». Торговля была «жизненной кровью современной цивилизации».^[1109]