Оказавшись перед лицом возможного поражения и ошибочно полагая, что народная поддержка сможет сдвинуть с места непокорных сенаторов, и без того слабый Вильсон, вопреки совету своей жены Эдит (на которой он женился в 1915 году) и личного врача, решил обратиться к нации. Маккинли сделал то же самое в 1898 году, чтобы заручиться поддержкой Парижского договора. В 1916 году Вильсон совершил аналогичную поездку, чтобы добиться принятия закона о готовности к войне. В сентябре в Колумбусе, штат Огайо, он начал десятитысячемильную поездку по Западу. За двадцать один день он произнёс сорок две речи, все без микрофона, и сделал множество других публичных выступлений. Выступая перед большими и в целом восторженными толпами, он страстно защищал Лигу наций — «единственную возможную гарантию от войны», как он её называл. Альтернативой, предупреждал он, станут новые иностранные войны и государство национальной безопасности, которое может угрожать американской демократии. Он пытался развеять опасения по поводу Статьи X, заметив однажды, что американские войска не будут отправлены на Балканы или в Центральную Европу — «Если вы хотите потушить пожар в Юте, вы не посылаете пожарную машину в Оклахому». Часто он затрагивал эмоции своих слушателей, выделяя в аудитории матерей молодых людей, погибших в бою. Он призывал американцев принять на себя ответственность за мировое лидерство.^[1075]

К тому времени, когда 25 сентября президент добрался до Пуэбло, штат Колорадо, он был измотан и страдал от сильных головных болей. После выступления, которое оказалось последней речью тура, он упал в обморок. Неохотно признав, что не может больше ехать: «Я просто чувствую, что разрываюсь на части», — он выглянул в окно поезда и разрыдался. Неделю спустя, вернувшись в Вашингтон, он перенес обширный инсульт, в результате которого частично ослеп и оказался парализованным на левую сторону.^[1076]

В течение следующих двух месяцев договор потерпел поражение. Ораторское турне было во многом личным успехом, но оно ничего не изменило в Сенате. Вильсон едва мог функционировать. Хотя его жена и врач оградили его от проблем и скрыли от правительства и нации степень его недееспособности, он не мог обеспечить лидерство на самом критическом этапе одной из самых важных политических битв в истории США. Возможно, болезнь сделала его менее склонным к компромиссам.^[1077]

По иронии судьбы, хотя подавляющее большинство сенаторов выступало за создание Лиги в той или иной форме, друзья и враги объединились, чтобы не допустить участия Соединенных Штатов. Пока Вильсон находился в турне, Комитет по международным отношениям представил доклад большинства, в котором предлагалось сорок пять поправок и четыре оговорки. Демократы и сторонники мягких оговорок отклонили поправки, но голоса были близки, что говорит о предстоящих трудностях. В октябре Лодж сообщил о договоре с четырнадцатью оговорками — число не было случайным! Ратификация должна была зависеть от принятия договора тремя из четырех союзных держав. Наиболее существенные оговорки исключали доктрину Монро и внутренние вопросы из юрисдикции Лиги, позволяли странам-членам выходить из договора и серьёзно ограничивали обязательства США по статье X. Соединенные Штаты не принимали на себя обязательств по защите территориальной целостности или политической независимости любой страны. Военно-морские или военные силы Соединенных Штатов не могли быть развернуты без прямого одобрения Конгресса. Оговорка фактически уничтожила ключевое положение о коллективной безопасности. Она выходила за рамки того, чего хотели сторонники мягких оговорок, но они скорее пошли на это, чем перечеркнули решение партии по важнейшему вопросу.^[1078] Угроза поражения создавала возможность для компромисса, но Уилсон отказался идти на него. Хичкок подошел к нему накануне голосования и обнаружил, что он не может сдвинуться с места. Он настаивал на том, что статья X — то, что он назвал «штырем всей структуры», — имеет важнейшее значение для концепции коллективной безопасности. Без неё не будет нового мирового порядка, а лишь возврат к старому стилю силовой политики. Он поклялся, что если договор будет принят с оговорками, то он уничтожит его карманным вето. Казалось, он почти приветствовал поражение. Вина за это будет возложена на Лоджа и республиканцев. Полагая, что общественность все ещё поддерживает его, Вильсон рассуждал, что выборы 1920 года можно будет превратить в «великий и торжественный референдум» по благородному делу. Временами в эти недели он даже подумывал о том, чтобы баллотироваться на третий срок. Казалось, он потерял связь с политическим настроением нации и даже с реальностью.^[1079] Непреклонность Вильсона предрешила судьбу договора. Перед переполненными палатами 18 и 19 ноября, в самые драматичные дни в истории Сената, тридцать четыре республиканца и четыре демократа проголосовали за договора с оговорками. Остальные демократы вместе с «Непримиримыми» набрали пятьдесят пять голосов против. На втором голосовании, состоявшемся вскоре после этого, «непримиримые» присоединились к сторонникам строгих оговорок, чтобы отклонить договор в том виде, в каком его представил Вильсон, — 38 голосов «за», 53 «против».^[1080]

Шок от открытого поражения вызвал в Конгрессе и в стране стремление к компромиссу, но оно ни к чему не привело. Вильсон начал оправляться от инсульта, но его улучшение не привело к возвращению к полноценному лидерству или готовности идти на компромисс. Он видел, что его оппоненты стремятся уничтожить его интернационалистскую программу. Квалифицированные обязательства, которые они предлагали, были для него совершенно неприемлемы. Молодой и здоровый Вильсон мог бы спасти что-то из своего детища, но первые этапы выздоровления, похоже, усилили его непокорность. Объявив оппозицию «нуллификаторами», он поклялся, что «не пойдёт ни на какие компромиссы и уступки», оставив республиканцам «безраздельную ответственность» за судьбу договора. В письме Хичкоку, опубликованном в прессе 8 марта, он настаивал на том, что любая оговорка, ослабляющая статью X, «подрезает самое сердце и жизнь самого Пакта», что любое соглашение, не гарантирующее независимость членов, является «бесполезным клочком бумаги».^[1081] Приверженцы мягких оговорок настаивали на компромиссе с Лоджем, но непримиримые угрожали покинуть партию, и сенатор от Массачусетса держался твёрдо. Некоторые демократы в конце концов пошли на разрыв с Вильсоном, предпочтя измененный договор его полному отсутствию, но этого было недостаточно. Когда 19 марта 1920 года состоялось финальное голосование, восьми демократам-диссидентам и республиканцам, придерживающимся оговорок, не хватило всего семи голосов, чтобы получить большинство в две трети голосов, необходимое для принятия договора с оговорками Лоджа.^[1082]

В то время и с тех пор вину за исход 1919–20 годов возлагали по-разному. Лоджа и других республиканцев обвиняют в оголтелой партийности и глубоко укоренившейся личной неприязни, которая подпитывала стремление поставить Вильсона в неловкое положение. С другой стороны, можно утверждать, что они просто выполняли работу, которую политическая система отводила «лояльной» оппозиции, и что оговорки Лоджа были необходимы для защиты национального суверенитета. Демократов критиковали за то, что они твёрдо и глупо стояли на стороне своего больного лидера, вместо того чтобы работать с республиканцами, добиваясь изменения обязательств по Лиге Наций. Самого Вильсона обвиняли в «высшем детоубийстве», погубившем его собственное детище своим упрямым отказом иметь дело с оппозицией. В этом тоже есть доля правды, хотя, как отмечают его защитники, он страстно верил, что договор в том виде, в котором он его разработал, был единственным способом исправить разрушенный мир. Также было много предположений о том, как его психическое и физическое здоровье повлияло на его действия в 1919–20 годах, и даже было проведено психоаналитическое исследование, автором которого был не кто иной, как Зигмунд Фрейд. Конечная причина представляется гораздо более фундаментальной. На протяжении всей своей карьеры, и особенно во время Великой войны, Вильсон действовал с редкой смелостью, стремясь перестроить разрушенный войной мир и воспитать в американцах новую лидерскую роль. Его стремления понятны, учитывая ужасающие разрушения, вызванные войной. Возможно, то, к чему он стремился, действительно было необходимо для предотвращения грядущей катастрофы. Тем не менее трудно избежать вывода о том, что он ставил слишком высокие цели. В Париже его европейские коллеги разобрали «Четырнадцать пунктов» на части. Американцы просто не были готовы пойти на огромный отход от традиций и взять на себя те обязательства, которых он от них требовал.^[1083]