Борьба велась вокруг того, какую роль Соединенные Штаты должны играть в послевоенном мире. Это не был спор между изоляционистами и интернационалистами, как его часто изображают, хотя раздутая риторика с обеих сторон иногда создавала такое впечатление. Скорее, в центре внимания был вопрос о степени и характере обязательств, которые должны взять на себя Соединенные Штаты. «Интернационализм наступил, — заметил лидер демократов в Сенате Гилберт Хичкок, — и мы должны выбрать, какую форму примет этот интернационализм». По мнению историка Джона Милтона Купера-младшего, эти дебаты ознаменовали «великий исторический момент» и «вызвали широту и глубину обсуждения» фундаментальных вопросов внешней политики, «которые не поднимались ранее и не имеют аналогов с тех пор».^[1066]

К тому времени, когда Вильсон вернулся на родину, все линии уже сформировались. Опросы редакторов газет и резолюции законодательных собраний штатов — единственные на тот момент показатели общественного мнения — свидетельствовали о сильной поддержке предложений президента, но появилась и оппозиция. Прогрессивные интернационалисты, ключевые союзники Вильсона в 1916 году, были глубоко разочарованы его молчаливым согласием на подавление гражданских свобод в военное время. Их также возмущало «безумие Версаля», кажущийся отказ Вильсона от Четырнадцати пунктов и его поддержка Лиги, которая, казалось, была призвана скорее поддерживать, чем реформировать старый порядок мировой политики. В их ряды входили некоторые из ведущих интеллектуалов страны, которые приводили весьма внятные аргументы, которые другие противники использовали с разрушительным эффектом.^[1067] Этнические группы выплескивали негодование по поводу обращения с их родными землями: Американцы немецкого происхождения осуждали карательный договор и «Лигу проклятий»; американцы итальянского происхождения осуждали противодействие Вильсона территориальным претензиям Италии; американцы ирландского происхождения нападали на него за то, что он не смог даже рассмотреть вопрос о свободе для их родины, и предупреждали, что Статья X будет использована для подавления законных националистических движений и предотвращения отправки американских денег в Ирландию.^[1068] Националисты, все ещё пылавшие страстями Великого крестового похода против автократической Германии, в раздутой риторике предупреждали, что Лига Вильсона уступит суверенитет США мировому органу.

Вопрос будет решаться в Сенате, где действует сложнейшая система сил. Республиканцы имели большинство всего в два голоса. Хотя большинство из них соглашались с участием в международных организациях в той или иной форме — более того, их партия была инициатором таких усилий, — они не были склонны некритично принимать предложения Вильсона или отдавать ему крупную победу накануне президентских выборов. Многие республиканцы возмущались отстраненностью и высокомерием Вильсона и с недоверием относились к тому, что прогрессивный сенатор Джордж Норрис назвал его «стремлением к власти».^[1069]

Самое главное, что республиканцы расходились с президентом по ключевым вопросам существа. Четырнадцать сенаторов-республиканцев, так называемые «непримиримые», выступали против вступления в Лигу в любой форме. Они представляли различные географические регионы и политические философии и выступали против Вильсона по разным причинам. Некоторые, как Норрис, считали, что Соединенные Штаты должны использовать своё влияние для содействия разоружению и помощи угнетенным народам. Небрасканец первоначально поддерживал мирные усилия Вильсона, но его разочаровали условия договора, особенно Шаньдун, который он осудил как «позорное изнасилование невинного народа».^[1070] Он опасался, что лига увековечит статус-кво и привяжет Соединенные Штаты к реакционным великим державам. Консервативные националисты, такие как бывший государственный секретарь Филандер Нокс, считали Лигу безнадежно утопичной и утверждали, что интересы США лучше всего защищать, используя военную силу в сотрудничестве с дружественными государствами. Ярые сторонники односторонних действий, такие как сенаторы Хайрем Джонсон из Калифорнии и Уильям Бора из Айдахо, выражали ужас при мысли о передаче свободы действий США всемирной организации. «Что нам нужно, — утверждал Бора, — так это… свободная, ничем не ограниченная нация, вновь проникнутая национальным духом; не изоляция, а свобода поступать так, как наш собственный народ считает разумным и справедливым».^[1071]

Большинство республиканцев согласились с Лигой в той или иной форме. Группа сторонников мягких оговорок, в основном со Среднего Запада, умеренных по взглядам и поведению, добивалась лишь незначительных изменений, которые защищали бы суверенитет США, уточняли и ограничивали обязательства по Статье X. Эти республиканцы заложили основу для компромисса, но они не могли зайти слишком далеко, опасаясь ущемления интересов своей партии. Более многочисленная группа сторонников строгих оговорок во главе с Лоджем поднимала вопросы о Лиге. Некоторые сомневались, что она сработает: Нельзя ожидать, что национальные государства передадут суверенитет непроверенной международной организации и не пошлют войска для выполнения Статьи X, если только их жизненно важным интересам не будет угрожать опасность. Другие предупреждали, что Лига вовлечет Соединенные Штаты в споры, которые их не касаются, подорвет их господство в Западном полушарии, поставит под угрозу контроль над внутренними вопросами, такими как иммиграция и тарифная политика, и отберет у Конгресса право объявлять войну. Хотя они готовы были одобрить участие США в Лиге, они хотели более сильных оговорок для защиты их суверенитета и ослабления обязательств по Статье X, которые они рассматривали как неприемлемый отход от американских традиций.^[1072]

Оппозиция перехватила инициативу ещё до возвращения Вильсона из Парижа. Непримиримые финансировались миллионерами-промышленниками Генри Клеем Фриком и Эндрю Меллоном и развернули общенациональную кампанию, разослав тысячи брошюр, обличающих «Зло со святым именем», и произнеся сотни речей, многие из которых апеллировали к расовым и националистическим предрассудкам американцев. Сенатор Джозеф Медилл Маккормик из Иллинойса предупреждал, что супергосударство Вильсона приведет к тому, что «эффективные и экономичные японцы будут управлять нашими уличными железными дорогами… Уборщики-индусы в наших офисах и квартирах… китайские ремесленники, забивающие заклепки, соединяющие бревна, укладывающие кирпичи при строительстве наших зданий». Бора утверждал, что через Лигу Соединенные Штаты «вернут Георгу V то, что они отняли у Георга III».^[1073]

Тем временем председатель Комитета по международным отношениям Лодж укомплектовал свой комитет республиканцами, выступающими против Лиги, в том числе шестью непримиримыми. Его стратегия заключалась в том, чтобы тянуть время, позволяя оппозиции нарастать, а затем добиться поражения договора или его одобрения с существенными оговорками. Лодж потратил шесть недель на чтение огромного документа вслух перед своим комитетом. Он пригласил для дачи показаний большое количество свидетелей, большинство из которых были настроены враждебно, включая Лансинга, который порвал с Вильсоном в Париже, и представителей недовольных этнических групп.

В начале борьбы Вильсон не был бескомпромиссным. Во время февральской поездки из Европы он встречался с членами комитетов по иностранным делам обеих палат Конгресса, объяснял свои предложения по созданию Лиги Наций и пытался снять возражения. Твёрдо отвечая таким ярым противникам, как Лодж, он в то же время стремился смягчить позиции умеренных, таких как Тафт. Более того, он привёз в Париж для обсуждения со своими коллегами предложения, выдвинутые бывшим президентом. Но были пределы, за которые он не хотел выходить, в первую очередь обязательства по статье X. Временами он бросал вызов своим критикам. На драматической встрече 19 августа, единственном случае, когда комитет Конгресса когда-либо подвергал президента прямому допросу, Комитет по международным отношениям встречался с Вильсоном в Белом доме в течение трех часов. Тон был вежливым, хотя некоторые сенаторы пытались выудить из президента информацию, которую можно было бы использовать против него. Но встреча не изменила ни одного мнения и не дала никаких подвижек к компромиссу.^[1074]