Решительная позиция Вильсона была обусловлена растущим страхом перед Германией и, в особенности, заботой о доверии к себе и своей стране. Подозрительность в отношении Германии неуклонно росла в Соединенных Штатах с начала века, особенно в связи с её враждебными намерениями в Западном полушарии. Зверства немцев в нейтральной Бельгии, преувеличенные британской пропагандой, их грубые и шокирующие попытки бомбить гражданское население с воздуха, а также слухи о планах по разжиганию восстания в Соединенных Штатах, иногда подпитываемые высшими берлинскими чиновниками, вызывали страх и гнев среди американцев, в том числе и президента. Война с подводными лодками ещё больше ставила под сомнение элементарную немецкую порядочность. До 1915 года подводные лодки не использовались в военных действиях широко и эффективно. Это новое и, казалось бы, ужасное оружие нарушало традиционные правила ведения морской войны, которые щадили гражданское население. Оно убивало невинных людей — даже нейтралов — без предупреждения. Британия могла выплатить американским купцам компенсацию за захваченное или уничтоженное имущество, но жизни, унесенные подводными лодками, не могли быть восстановлены. Большинство американцев придерживались того, что Вильсон называл «двойным желанием». Они не хотели войны, но и не желали молчать перед лицом столь жестокого посягательства на человеческую жизнь. Республиканцы, казалось, были готовы использовать потопление «Лузитании» в своих целях, если президент не будет отстаивать права и честь нации. Вильсон также не хотел войны, но он понимал, что бездействие принесёт в жертву принципы, которыми он дорожил, и серьёзно повредит его авторитету как внутри страны, так и за рубежом.[1000]
Жесткая позиция Вильсона в отношении «Лузитании» спровоцировала кризис в Вашингтоне и Берлине. Все ещё приверженный строгому нейтралитету, чего бы это ни стоило, Брайан настаивал на том, что американцев необходимо предупреждать о недопустимости путешествий на воюющих судах. Протесты против войны с американскими лодками должны сопровождаться столь же решительными заявлениями о нарушении британцами нейтральных прав США. Когда Вильсон отверг его аргументы, секретарь подал в отставку, лишив кабинет министров важного инакомыслящего. Немцы также утверждали, что справедливость требует от США протестов против блокады, в результате которой голодали европейские дети. Они настаивали, как оказалось, правильно, что «Лузитания» перевозила боеприпасы. Тем не менее канцлер Теобальд фон Бетманн-Хольвег признал, что было важнее не допустить вступления США в войну, чем использовать подводные лодки без ограничений. Когда в августе подводная лодка потопила британское судно «Араб», в результате чего погибли сорок четыре человека, в том числе два американца, Вильсон добился от Берлина публичного обещания воздерживаться от атак без предупреждения на пассажирские суда и обязательства рассмотреть дела «Лузитании» и «Араб» в арбитражном порядке. Президент пережил свой первый кризис в отношениях с Германией, но только благодаря решениям, принятым в Берлине. Он считал, что в будущем Германия может заставить его сделать мучительный выбор между отстаиванием чести США и вступлением в войну.[1001]
После почти годичного перерыва Вильсон весной и летом 1916 года столкнулся с кризисом нейтралитета как с Германией, так и с Великобританией. 24 марта 1916 года подлодка U-boat торпедировала британский пакетбот Sussex, в результате чего погибли восемьдесят пассажиров и были ранены четыре американца. После месячной задержки президент и Роберт Лансинг, преемник Брайана на посту госсекретаря, жестко заявили, что Германия должна прекратить подводную войну, иначе Соединенные Штаты разорвут дипломатические отношения, что, по общему признанию, является предварительным шагом к войне. После непродолжительных дебатов Берлин вновь счел целесообразным пойти на уступки Соединенным Штатам. Суссекское обещание Бетманна-Хольвега, данное в начале мая, обещало больше не совершать внезапных нападений на пассажирские лайнеры. Вильсон одержал большую победу, но тем самым он ещё больше сузил свой выбор. Если бы немецкие лидеры решили, что использование U-boat важнее, чем удержание Соединенных Штатов от войны, он оказался бы перед мрачным выбором: подчинение или разрыв отношений и, возможно, война. Нейтралитет Соединенных Штатов висел на тонкой ниточке.[1002]
Тем временем напряженность в отношениях с Великобританией резко возросла. Кризис был предотвращен в предыдущем году, когда Лондон, объявив хлопок контрабандой, закупил достаточное количество американского урожая для поддержания цен на приемлемом уровне. Жестокое подавление Великобританией ирландского Пасхального восстания весной 1916 года и особенно казнь его лидеров взбудоражили американское мнение, даже среди многих людей, обычно симпатизирующих союзникам. Летом 1916 года союзники ужесточили ограничения в отношении нейтральных судов, конфисковали и вскрыли почту в открытом море. В июле Лондон внес в чёрный список более восьмидесяти американских предприятий, обвиненных в торговле с Центральными державами, тем самым лишив союзные фирмы возможности иметь с ними дело. Вильсон в частном порядке негодовал по поводу «совершенно неоправданных» действий Британии, угрожал занять такую же жесткую позицию в отношениях с Лондоном, как и с Берлином, и осуждал «чёрный список» как «последнюю каплю». Тем временем американские банкиры финансировали Британию на уровне около 10 миллионов долларов в день. Британия покупала американских товаров на сумму более 83 миллионов долларов в неделю, что делало эту страну как никогда тесно связанной с союзниками.[1003]
Кризис нейтралитета спровоцировал масштабную переоценку самых основных принципов американской оборонной и внешней политики. В 1915–16 годах американцы горячо обсуждали адекватность своей военной готовности — впервые с 1790-х годов вопросы национальной безопасности заняли столь заметное место в политическом дискурсе США.[1004] Сторонники готовности, многие из которых были восточными республиканцами, представлявшими крупные финансовые и промышленные интересы, настаивали на том, что оборона Америки неадекватна новому и опасному веку. Утверждая, что военная подготовка американизирует новых иммигрантов и закалит молодёжь, они настаивали на расширении армии и флота. Они пропагандировали свою идею с помощью парадов, книг и пугающих фильмов, таких как «Боевой клич мира», в котором самым наглядным образом изображалось вторжение в Нью-Йорк вражеских войск, не названных по имени, но легко идентифицируемых как немецкие по их шипованным каскам.
С другой стороны, пацифисты, социальные реформаторы, аграрии Юга и Среднего Запада осуждали готовность как схему, призванную набить карманы крупного бизнеса и приковать нацию к милитаризму. Они заявили, что выступают за «реальную защиту от реальных опасностей, но не за абсурдную „готовность“ к гипотетическим опасностям». Они предупреждали, что рассматриваемые программы станут гигантским шагом к войне.[1005] Популярные песни, такие как «Я не растил своего мальчика, чтобы он был солдатом», выражали их настроения. Разногласия нашли отражение в Конгрессе, где к началу 1916 года предложения Вильсона о «разумном» увеличении численности вооруженных сил погрязли в спорах.
Опасаясь, что Америка может быть втянута в войну, и находясь перед угрозой переизбрания, Вильсон в 1916 году с запозданием взял на себя руководство делом, которое ранее игнорировал, преодолев один из самых сложных законодательных заторов своего первого срока. Чтобы заручиться поддержкой своей программы, он отправился в ораторское турне по Северо-Востоку и Среднему Западу, стремясь донести до нации опасность, которую представляет собой мир, охваченный войной. Под гром оваций он призывал к увеличению военных расходов — в какой-то момент даже к созданию «несравненно величайшего военно-морского флота в мире». Вернувшись в Вашингтон, он умело провел законопроект через разделенный Конгресс. «Ни один человек не должен говорить ни одному законодательному органу: „Вы должны принять мой план или вообще никакого“», — заявил он в одном случае. Это поразительное заявление, учитывая его позицию в отношении Лиги Наций в 1919 году. Закон о национальной обороне от июня 1916 года увеличил численность регулярной армии до 223 000 человек в течение пяти лет. Он усилил Национальную гвардию до 450 000 человек и ужесточил федеральный контроль. Закон о расширении военно-морского флота установил трехлетнюю программу строительства, включающую четыре линкора типа «дредноут» и восемь крейсеров в первый год. Ярые сторонники готовности, такие как Теодор Рузвельт, отвергли программу Вильсона как «законодательство о кремневых замках», меры, более подходящие для восемнадцатого века, чем для двадцатого. «Соединенные Штаты сегодня становятся самой милитаристской военно-морской нацией на земле», — кричали критики из другой крайности. На самом деле компромисс Вильсона идеально соответствовал национальным настроениям и значительно расширил военную мощь США. Удивительно прогрессивный закон о доходах успокоил левых критиков, переложив почти все бремя на богатых с помощью дополнительного налога и налога на наследство.[1006]
