Будучи нейтральной страной, Соединенные Штаты могли оказывать помощь пострадавшим от войны районам, и их население щедро откликнулось на эту помощь. Американский Красный Крест отправил нуждающемуся гражданскому населению вещи на сумму 1,5 миллиона долларов; его госпитальные подразделения ухаживали за ранеными.^[990] Бельгийская помощь стала одним из величайших гуманитарных успехов войны. Возглавляемая горным инженером и гуманистом Гербертом Гувером, программа нашла изобретательные способы обойти немецкую оккупацию и британскую блокаду, чтобы спасти жителей Бельгии. Комиссию Гувера по оказанию помощи Бельгии, которую с восхищением называли «пиратским государством, организованным для благотворительности», имела свой собственный флаг и заключала сделки с воюющими сторонами, чтобы облегчить свою работу. Она собирала средства от граждан и правительств по всему миру, 6 миллионов долларов от американцев наличными и более 28 миллионов долларов в натуральной форме. Комиссия закупала продовольствие во многих странах, организовывала его доставку и, с помощью сорока тысяч бельгийских добровольцев, занималась его распределением. Она потратила почти 1 миллиард долларов, кормила более девяти миллионов человек в день и не дала нации умереть с голоду. Известный как «Наполеон милосердия» за свои организаторские и лидерские способности, Гувер стал международной знаменитостью.^[991] Реализация политики нейтралитета представляла собой гораздо более сложную задачу. Столетием ранее гораздо более слабым Соединенным Штатам было очень трудно оставаться в стороне от наполеоновских войн. Становление Америки как крупной державы сделало эту задачу ещё более проблематичной. Эмоциональные и культурные связи с воюющими сторонами ограничивали беспристрастность мышления. Вильсон и большинство его высших советников, за исключением Брайана, выступали за союзников. Скрытая военная мощь Соединенных Штатов делала их возможным решающим фактором в конфликте. Но самое главное — тесные экономические связи с Европой и особенно с союзниками серьёзно ограничивали их возможности оставаться в стороне. На момент начала войны экспорт в Европу составлял 900 миллионов долларов и обеспечивал ежегодный долг европейским кредиторам. Некоторые американцы считали, что военные заказы открывают путь к дальнейшему расширению внешней торговли. По крайней мере, поддержание существующего уровня было важнейшим национальным интересом. То, что это может быть несовместимо со строгим нейтралитетом, не было очевидно в начале войны. Это станет одной из главных дилемм американской реакции.

В действительности торговля была настолько важна для Европы и самих Соединенных Штатов, что любые действия американцев оказывали существенное влияние на ход войны и внутреннюю экономику. Попытки торговать с одной из воюющих сторон могли спровоцировать репрессии со стороны другой; торговля с обеими, как во времена Джефферсона и Мэдисона, могла привести к ответным мерам со стороны каждой из них. Готовность отказаться от торговли с Европой могла бы обеспечить нейтралитет США, но это также повлекло бы за собой неприемлемые жертвы для нации, все ещё переживающей экономический спад. Соединенные Штаты не могли остаться незатронутыми, равно как и сохранить абсолютный, беспристрастный нейтралитет.

Несмотря на юридическую и техническую правильность, политика нейтралитета Вильсона благоприятствовала союзникам. Стремясь утвердить «истинный дух» нейтралитета, Брайан, пока президент отсутствовал в Вашингтоне, оплакивая смерть жены, ввел запрет на предоставление займов воюющим сторонам на том основании, что деньги — худший вид контрабанды. Последствия быстро стали очевидны. Союзники отчаянно нуждались в закупках в Соединенных Штатах, и вскоре у них закончились деньги. Строгий нейтралитет Брайана ставил под угрозу дело союзников и американскую торговлю. Проведя резкое различие между государственными займами, с помощью которых граждане США финансировали бы войну за счет своих сбережений, и кредитами, которые позволили бы союзникам закупать товары и избежать «неуклюжего и непрактичного метода наличных платежей», Вильсон изменил постановление в октябре 1914 года.^[992] В течение следующих шести месяцев американские банкиры предоставили союзникам кредиты на сумму 80 миллионов долларов. Через год президент полностью отменил запрет на займы. Вильсон справедливо утверждал, что займы воюющим сторонам никогда не считались нарушением нейтралитета. В результате, откровенно признал Хаус весной 1915 года, Соединенные Штаты оказались «более или менее привязаны» к успехам союзников.^[993]

Гораздо сложнее объяснить тот факт, что Вильсон также согласился на блокаду Британией Северной Европы. Используя морскую мощь в соответствии со своими прославленными военно-морскими традициями, Британия стремилась экономически задушить врага, пытаясь не допустить нейтральное судоходство в порты Северной Европы и угрожая конфисковать контрабандные товары. Британские чиновники использовали прецеденты, созданные Союзом в Гражданской войне. Чувствительные к истории, они также применяли блокаду таким образом, чтобы свести к минимуму трения с Соединенными Штатами. В явном контрасте с Джефферсоном и Мэдисоном Вильсон дал согласие — «поразительная уступка» нейтральных прав, по словам сочувствующего биографа.^[994] Возможно, его позиция отражала его просоюзнические симпатии. Более вероятно, что он считал, что, отчасти из-за британской блокады, торговля США с Германией была недостаточно важной, чтобы поднимать из-за неё шум. Его молчаливое согласие отражало прагматичную реакцию на ситуацию, которую, как он понимал, Соединенные Штаты не могли изменить. Будучи сам историком, в начале войны он, по-видимому, опасался вступить в конфликт с Англией из-за прав нейтралитета, как его коллега по «Принстону» Джеймс Мэдисон за столетие до этого.^[995] Он беспокоился, что втягивание в войну может поставить под угрозу его роль потенциального миротворца. В марте 1915 года он сообщил Брайану, что спорить с Британией по поводу блокады было бы «пустой тратой времени». Соединенные Штаты должны просто отстаивать свою позицию в отношении нейтральных прав и «дружеским языком» сообщить Лондону, что он будет нести ответственность за их нарушение.^[996] Согласие на блокаду сближало Соединенные Штаты с союзниками. Оно также поощряло британские нарушения нейтральных прав США, что привело к серьёзным проблемам в 1916 году.

В отличие от него, Вильсон занял твёрдую позицию в борьбе с U-boat, ответом Германии на британскую блокаду. В феврале 1915 года Берлин начал кампанию подводных лодок вокруг Британских островов и предупредил, что может пострадать нейтральное судоходство. Вильсон ответил твёрдо, но неопределенно, призвав немцев к «строгой ответственности» за любой ущерб, нанесенный американцам. Намек на будущие кризисы появился в марте 1915 года, когда гражданин США погиб при потоплении британского грузового судна «Фалаба» — инцидент, который Вильсон в частном порядке осудил как «неоспоримое нарушение справедливых норм международного права в отношении невооруженных судов на море».^[997]

7 мая 1915 года подводная лодка, затаившаяся у южного побережья Ирландии, за восемнадцать минут отправила на дно британский лайнер класса люкс «Лузитания», унеся жизни двенадцати сотен гражданских лиц, девяносто четыре из которых были детьми (включая тридцать пять младенцев), от ран, переохлаждения и утопления. Тела жертв всплывали на побережье Ирландии в течение нескольких недель. Погибли сто двадцать восемь граждан США. Потопление «Лузитании» оказало огромное влияние на Соединенные Штаты, став одним из тех знаковых моментов, о которых люди потом вспоминают, где они были и что делали. Оно вывело Соединенные Штаты из состояния самодовольства и впервые заставило жителей страны вспомнить о Великой войне. Она вывела внешнюю политику на передний план американского внимания.^[998] Некоторые граждане США выразили большое моральное возмущение этим «убийством в открытом море». Бывший президент Теодор Рузвельт осудил немецкое «пиратство» и потребовал войны. После нескольких дней колебаний и тщательного взвешивания альтернатив Вильсон направил в Берлин твёрдую ноту, в которой подтвердил право американцев путешествовать на пассажирских судах, осудил подводную войну во имя «священных принципов справедливости и гуманности» и предупредил, что дальнейшие потопления будут рассматриваться как «преднамеренно недружественные».^[999]