II

Несмотря на то что Теодор Рузвельт был введен в должность пулей убийцы, он идеально вписывался в Америку начала XX века. В молодости он путешествовал по Европе и Ближнему Востоку, расширяя свой кругозор и представления о других народах и странах. Заядлый читатель и плодовитый писатель, он был в курсе основных интеллектуальных течений своего времени и имел тесные связи с международной литературной и политической элитой. С ранних лет он проявлял живой интерес к мировым событиям. Он был движущей силой и активным участником «большой политики» 1890-х годов. В своём первом обращении к Конгрессу в декабре 1901 года он проповедовал евангелие международного благородства (noblesse oblige): «Хотим мы того или нет, но отныне мы должны признать, что международные обязанности у нас не меньше, чем международные права».^[827]

Самый молодой на тот момент президент, Рузвельт привнес в свой кабинет эпатажный стиль, который точно отражал Америку его времени. Его называли «паровым двигателем в брюках», «лавиной, которую может расшевелить звук вашего голоса», а его юношеская пылкость и бешеная энергия отражали сдерживаемую жизненную силу зарождающейся нации. Генри Джеймс назвал его «Теодором Рексом» и описал его как «просто чудовищное воплощение беспрецедентного и чудовищного шума».^[828] Высший эгоист — его мемуары о войне с Испанией следовало бы озаглавить «Один на Кубе», — заметил один остроумный человек, — он любил быть в центре внимания. В начале эры средств массовой информации он и его привлекательная семья стали отличной копией, очаровывая и завораживая публику и делая TR, как его называли, первым политиком, получившим статус знаменитости. Опираясь на прецеденты, созданные Маккинли, он овладел искусством работы с прессой и особенно пресс-релизом, чтобы монополизировать новости.^[829]

В отличие от своих предшественников, начиная с Джона Куинси Адамса, он продемонстрировал особую изюминку и талант к дипломатии, поставив себя в центр выработки политики и создав прецеденты доминирования исполнительной власти, которые стали отличительной чертой внешней политики США XX века. Он наслаждался интимными переговорами на высшем уровне, а также скрытностью и секретностью, которые были частью этого процесса. Он пренебрегал протоколом «розового чая» официальной дипломатии. Он наслаждался энергичными прогулками и верховыми поездками, которые оставляли в тылу запыхавшихся «фарцовщиков». Он часто перекрывал обычные каналы, используя личных друзей, таких как британский посол Сесил Спринг-Райс и его французские и немецкие коллеги, Жюль Жюссеран и Спек фон Штернбург, знаменитый «теннисный кабинет», в качестве источников информации и дипломатических посредников.

Рузвельт не был свободным агентом при формировании внешней политики. Во времена, предшествовавшие научным опросам, невозможно было определить, что думает общественность и как общественное мнение влияет на политику. Пресса могла спровоцировать ажиотаж по конкретным вопросам, как в случае с Кубой в середине 1890-х годов, особенно в мегаполисах на двух побережьях. Однако когда нации не угрожала внешняя опасность, массовая общественность, особенно в сельских районах Среднего Запада и Юга, не проявляла особого интереса к внешней политике. Американцы твёрдо верили, что их страна не должна вступать в альянсы или брать на себя обязательства, которые могут привести к войне. Конгресс в определенной степени отражал настроения населения и устанавливал дополнительные барьеры на пути свободы действий президента. Партизанская политика могла сыграть решающую роль. Особенно в то время, когда президентские полномочия неуклонно расширялись, Конгресс ревностно оберегал свои прерогативы.

Рузвельт считал, что новая роль Америки требует сильной исполнительной власти. Он часто сетовал на то, что «наш народ просто не понимает, как обстоят дела за пределами наших границ». Он понимал, что американцы не поддержат некоторые вещи, которые он хотел бы сделать во внешней политике. Заимствуя теории «социального контроля» социолога Эдварда Росса, он видел свою роль в том, чтобы управлять и манипулировать предположительно невежественной или безразличной общественностью и Конгрессом, чтобы делать то, что он считал правильным и необходимым.^[830] Иногда он использовал «кафедру задиры», чтобы просветить нацию о вещах, которые, по его мнению, отвечали её интересам. Чаще он ограничивал президентские полномочия настолько, насколько это было возможно, не провоцируя открытого восстания. Он часто действовал в условиях секретности, чтобы общественность и Конгресс не узнали, что он задумал. На протяжении большей части своего президентства он пользовался комфортным большинством в Конгрессе. Но во второй срок он столкнулся с упорной оппозицией со стороны яростных южных демократов, опасавшихся, что он может использовать расширенные президентские полномочия для противостояния их расовой политике, и республиканцев, обеспокоенных направленностью его внутренних программ и накоплением власти. Много раз, когда ему мешала оппозиция в конгрессе, он использовал исполнительные соглашения для реализации своей политики. Опираясь на прецеденты, созданные Маккинли, он заложил прочную основу для того, что позже назовут имперским президентством.^[831]

TR был не прочь использовать внешнюю политику для получения политической выгоды. В 1904 году, накануне съезда республиканских кандидатов, он поручил государственному секретарю Джону Хэю обнародовать звонкий ультиматум «Пердикарис жив или Райсули мертв», якобы для того, чтобы заставить освободить американца, удерживаемого в заложниках местным вождем в Марокко. Эта якобы смелая угроза вызвала бурные аплодисменты на съезде, и с тех пор её называют примером достоинств жесткого разговора в дипломатии. На самом деле Пердикарис не был гражданином США. Рузвельт не собирался применять силу для его освобождения. Самое главное, что его освобождение было обеспечено дипломатическим путем ещё до отправки телеграммы. «Любопытно, как лаконичная неподобающая ситуация поражает общественность», — усмехался Хэй.^[832] Хотя американцам иногда было не по себе от активности TR, они радовались его растущей международной известности и тому значению, которое она имела для их молодой страны. Они смеялись, когда он произносил такие возмутительные заявления, как «Если я когда-нибудь увижу другого короля, я его укушу».

Будучи квинтэссенцией американской фигуры и законным американским героем, Рузвельт не раз становился предметом споров. Особенно в периоды, когда интервенционизм выходил из моды, его осуждали как грубого империалиста, нечувствительного к национализму людей, которых он считал отсталыми. В годы холодной войны, напротив, его широко превозносили как реалиста, скорее европейца, чем американца, проницательного и искусного дипломата, который понимал политику власти, осознавал центральную роль, которую Америка должна играть в мире, и энергично отстаивал её интересы.

Рузвельт, конечно, понимал силу и её пределы, но он не был Бисмарком. Напротив, он был квинтэссенцией американской убежденности в том, что власть должна использоваться в альтруистических целях. Он был человеком своего времени. Космополит по своим взглядам, он приветствовал продвижение западной и особенно англосаксонской цивилизации как мировое движение, ключ к миру и прогрессу. Своей важнейшей задачей он считал введение своей нации в русло мировой истории. Он рассматривал «варварские» народы как главную угрозу цивилизации и поэтому без труда обосновывал применение силы, чтобы держать их в узде. «Военное вмешательство цивилизованных держав будет напрямую способствовать миру во всём мире», — рассуждал он, а также может распространить американские добродетели и тем самым способствовать прогрессу цивилизации.^[833] Ему было менее понятно, как поддерживать мир среди так называемых цивилизованных стран. Чистая политика силы противоречила морали, которая была столь важной частью его мировоззрения. В любом случае он признавал, что традиционное неприятие американцами вмешательства в европейские дела ограничивает его свободу действий. Более подходящей ролью для Соединенных Штатов была роль цивилизующей державы, выполняющей свои моральные обязательства по поддержанию мира.^[834]