Навоз Расинов подгребал,
И по Федоре я попал
В певцы 15-го класса.
Я сам, Княжевич, от Пегаса
Толчки лихие получал
И за терпение попал
В певцы 15-го класса.
Хотел достигнуть я Парнаса,
Но Феб мне оплеуху дал,
И уж за деньги я попал
В певцы 15-го класса [1].
Кой-что я русского Парнаса,
Я не прозаик, не певец,
Я не 15-го класса,
Я цензор — сиречь — я подлец.
Сочинил унтер-офицер Евгений Баратынский с артелью
3. ЭЛЕГИЯ НА СМЕРТЬ АННЫ ЛЬВОВНЫ{*}
Ох, тетенька! ох, Анна Львовна,
Василья Львовича сестра!
Была ты к маменьке любовна,
Была ты к папеньке добра.
Была ты Лизаветой Львовной
Любима больше серебра;
Матвей Михайлович как кровный
Тебя встречал среди двора.
Давно ли с Ольгою Сергевной,
Со Львом Сергеичем давно ль,
Как бы на смех судьбине гневной,
Ты разделяла хлеб да соль.
Увы! зачем Василий Львович
Твой гроб стихами обмочил,
Или зачем подлец попович
Его Красовский пропустил!
1825
4{*}
Наш приятель, Пушкин Лев,
Не лишен рассудка:
И с шампанским жирный плов
И с груздями утка
Нам докажут лучше слов,
Что он более здоров
Силою желудка.
Федор Глинка молодец
Псалмы сочиняет,
Его хвалит бог-отец,
Бог-сын потакает;
Дух святой, известный лжец,
Говорит, что он певец...
Болтает, болтает.
1820-е гг.
СТАТЬИ ИЗ РАЗДЕЛА «СМЕСЬ» «ЛИТЕРАТУРНОЙ ГАЗЕТЫ»
5.{*}
С некоторых пор журналисты наши упрекают писателей, которым не благосклонствуют, их дворянским достоинством и литературною известностию. Французская чернь кричала когда-то: «Les aristocrates a la lanterne!»[1]. Замечательно, что и у французской черни крик этот был двусмыслен и означал в одно время аристократию политическую и литературную. Подражание наше не дельно. У нас, в России, государственные звания находятся в таком равновесии, которое предупреждает всякую ревнивость между ними. Дворянское достоинство в особенности ни в ком не может возбуждать неприязненного чувства, ибо доступно каждому. Военная и статская служба, чины университетские легко выводят в оное людей прочих званий. Ежели негодующий на преимущества дворянские не способен ни к какой службе, ежели он не довольно знающ, чтобы выдержать университетские экзамены, жаловаться ему не на что. Враждебное чувство его, конечно, извинительно, ибо необходимо соединено с сознанием собственной ничтожности; но выказывать его неблагоразумно. Что касается до литературной известности, упреки в оной отменно простодушны. Известный баснописец, желая объяснить одно из самых жалких чувств человеческого сердца, обыкновенно скрывающееся под какою-нибудь личиною, написал следующую басню:
Со светлым червячком встречается змея
И ядом вмиг его смертельным обливает.
«Убийца! — он вскричал,— за что погибнул я?»
«Ты светишь»,— отвечает.
Современники наши, кажется, желают доказать нам ребячество подобных применений и червяков и козявок заменить лицами более выразительными. Все это напоминает эпиграмму, помещенную в 32-м № «Литературной газеты».
6{*}
Новые выходки противу так называемой литературной нашей аристократии столь же недобросовестны, как и прежние. Ни один из известных писателей, принадлежащих будто бы этой партии, не думал величаться своим дворянским званием. Напротив, «Северная пчела» помнит, кто упрекал поминутно г-на Полевого тем, что он купец, кто заступился за него, кто осмелился посмеяться над феодальной нетерпимостию некоторых чиновных журналистов. При сем случае заметим, что если большая часть наших писателей дворяне, то сие доказывает только, что дворянство наше (не в пример прочим) грамотное: этому смеяться нечего. Если же бы звание дворянина ничего у нас не значило, то и это было бы вовсе не смешно. Но пренебрегать своими предками из опасения шуток гг. Полевого, Греча и Булгарина не похвально, а не дорожить своими правами и преимуществами глупо Недворяне (особливо не русские), позволяющие себе насмешки насчет русского дворянства, более извинительны. Но и тут шутки их достойны порицания. Эпиграммы демократических писателей XVIII-го столетия (которых, впрочем, ни в каком отношении сравнивать с нашими невозможно) приуготовили крики «Аристократов к фонарю» и ничуть не забавные куплеты с припевом «Повесим их, повесим». Avis au lecteur [1].
ПИСЬМА
1. РОДНЫМ {*}
(Отрывок)
6 октября 1816 г.
Сад сетует, не видя прелестных петербургских дам1, которые целое лето жили в Царском Селе, и срывает с себя зеленую одежду. Мы ходим под шумом опустошенных деревьев и забавляем себя прошедшим и будущим. Там мы по нескольку часов слушали громкую музыку гусарского полка, теперь все молчит и отвечает своими грустными и пустынными видами нашему унылому сердцу.
2. И. В. МАЛИНОВСКИЙ, С. С. ЕСАКОВ, В. Д. ВОЛЬХОВСКИЙ, А. Д. ИЛЛИЧЕВСКИЙ, И. И. ПУЩИН, А. А. ДЕЛЬВИГ, А. С. ПУШКИН И НЕИЗВЕСТНЫЙ ЛИЦЕИСТ— С. С. ФРОЛОВУ{*}
4 апреля 1817 г. Царское Село
4 апреля 1817 года.
Чувствую, что виноват перед вами, почтенный Степан Степанович — обещался быть секретарем для отправления писем к вам, а до сих пор еще ни слова не сказал путного. Да и теперь будет то же.— Экзамен не за горами — а до сих <пор> были все в Петербурге на празднике; я не забыл, что зывали вы меня за мои частые пословицы Саншо Пансо, что ж худого-то: понабрался их, а они и пригодятся — мал золотник да дорог — так же заключите и о письме с почтением пребывающего к вам
