Пошлете другу толстый том».

Все хорошо, но я не в том

Свое блаженство полагаю:

За стих не ссорюся с умом

И рифму к рифме приплетаю,

Лениво глядя за пером.

Напишет мне — я прочитаю.

Я прочитаю их друзьям:

Люблю внимать я похвалам,

Когда их похвалы достоин.

И я слыхал, худой тот воин,

Кто быть не думает вождем!

Так мыслю я, меж тем пером

Мешая истину с мечтами,

Почти забыл, что мы с тобой

Привыкли говорить сердцами,—

Забыл, что друг далекий мой,

Прочтя мою систему лени,

Но неизвестный о друзьях,

По почте мне отправит пени

Наместо нежных уверений,

Что он и в дальных тех странах

Своих друзей не забывает,

Где мир, дряхлеющий во льдах,

Красою дикой поражает;

Что, как мелькнувшая весна

Там оживляет все творенье,

Так о друзьях мечта одна

Его приводит в восхищенье,

Его уносит в светлый край

Златых надежд, воспоминаний,

Где нет забот, где нет страданий

И слова грозного «прощай!»

Будь счастлив, друг! не забывай

Веселых дней очарованья

И резвых спутников твоих!

Вот непритворные желанья

Далекому от круга их,

От круга радости веселой,

Где дружба нас и сын Семелы

Привыкли часто собирать,

Где можно все заботы света

С мундиром, с фраком скидавать,

Без лести похвалить поэта

И обо всем потолковать.

   1818

59. К Е. А. КИЛЬШТЕТОВОЙ{*}

Я виноват, Елена! перед вами,

Так виноват, что с вашими глазами

Не знаю как и встретиться моим!

А знаете ль, как это больно им?

Ах, для меня на свете все постыло,

Коль не глядеть на то, что сердцу мило,

Коль свежих уст улыбку не поймать,

Мелькнувшую по вспыхнувшим ланитам,

И грудь под дымкою не наблюдать,

Какую бы, скажу назло пиитам,

Дай бог иметь и греческим харитам.

Подумайте ж, как трудно мне лишать

Свои глаза тех сладостных мгновений,

Когда б они на вас могли взирать

И ваших ждать, как божьих, повелений.

А как велеть медлительной руке

Все уписать на памятном листке,

О чем всегда я мыслю и мечтаю,

Что сам себе за тайну поверяю!

Нет, не могу, Елена! Пусть иной

Вас назовет богинею весной,

Иль Душенькой, или самой Венерой;

Пускай он, слух обворожая наш,

Опишет вас прекрасной, страстной мерой!

И сей портрет не будет, верно, ваш!

Вы на богинь не схожи, не жалейте!

Тщеславия пустого не имейте

Похожей быть на мрамор! Фидий сам

Признался бы, что он подобной вам

Обязан был прелестным идеалом

Своих богинь. Их вера покрывалом

Задернула, и освятил обман,

И окружен был чернью истукан.

И может быть, виновница их славы

Ходила тож просить богинь забавы,

Чтобы всегда был Фидий верен ей.

Тебя ль забыть! Ты красоте своей,

А не мольбе обязана, гречанка.

И милая, младая россиянка

Захочет ли, чтоб кто ее сравнил,

И в похвалу, с ее ж изображеньем?

Куда бы я попал с таким сравненьем?

Нет, хорошо, что вас я не хвалил!

   1818

60{*}

В сей книге, в кипе сей стихов

Найдут следы моих мечтаний,

Которые, как жизнь блестящих мотыльков,

Как сны волшебные младенческих годов,

Исчезли — а меня с толпой забот, страданий

Оставили бороться одного.

Я благодарен вам, о боги! ничего

Не нужно для моих умеренных желаний.

Я много получил, чтобы в родной стране,

Трудяся, счастливой предаться тишине:

Спокойствие души, запас воспоминаний

И бедный к песням дар, но вами ж данный мне

   13 ноября 1818

61. УТЕШЕНИЕ БЕДНОГО ПОЭТА{*}

Славы громкой в ожиданьи

Много я терплю,

Но стихов моих собранье

Все хранить люблю.

Мне шепнули сновиденья:

«Закажи ларец,