Напряженная тишина, прорезавшая сытое урчание станции, заставила Лину обернуться. Движение, которым она терла пряжку, замерло. Она медленно, как хищник, подошла к ним. Её взгляд был тяжелым, как свинец. — Что там?

— Это не шоу, — сказала Ева, не отрывая взгляда от сломленного лица Марка.

— Мы это уже поняли, — отрезала Лина.

— Нет. — Ева наконец подняла голову и повернула экран к ней. — Вы не поняли. Это витрина. Аукцион.

Лина уставилась на экран. Её лицо превратилось в камень. Она увидела свой профиль, свою жизнь, препарированную и оцененную, как туша на рынке. Увидела цифры. — Ставки? — её голос был едва слышен, шелест сухих листьев. — На то, кто выживет?

Ева медленно, почти незаметно, покачала головой. — На нас.

Гул станции стал единственным звуком во вселенной.

Марк издал странный, сдавленный всхлип, будто его ударили под дых. — Они нас… покупают? — прошептал он, глядя в никуда. — Как… как скот?

— Хуже, — ответила Ева. Её голос не дрогнул. Ни единой нотки сочувствия. Только холодная констатация. — Победитель не выходит на свободу. Победителя забирает тот, кто заплатил больше всех.

Лина перевела на неё взгляд. Абсолютно пустой. — Забирает… куда?

Ева посмотрела ей прямо в глаза. — В рабство.

Слово повисло в тяжелом воздухе, вязкое и окончательное, как застывающая смола. Последняя, самая крошечная искра надежды, та, что жила даже в апатии и отчаянии, погасла. Навсегда.

Марк медленно опустил взгляд на свои руки — руки инженера, руки гения, руки взломщика. Он сжал их в кулаки так, что побелели костяшки. Бесполезные руки.

Лина медленно, очень медленно, оторвала взгляд от экрана. В её глазах больше не было ни апатии, ни боли. Ничего человеческого. Только холодный, как глубоководный лёд, безжалостный расчет.

Их взгляды встретились над светящимся экраном — Лины, Марка и Евы. Три пары глаз, в которых умерло всё, кроме одного.

И в этой мертвой тишине, под сытое мурлыканье переваривающего их бога, родилась ярость. Не горячая, не слепая.

Холодная, как сердце звезды, погасшей миллионы лет назад. Идеально сфокусированная.

Глава 9. Бунт Активов

Тишина была не отсутствием звука. Она была материей. Плотной, как спрессованный в брикет пепел, она забивала уши, нос, легкие. Каждый вдох отдавался в черепе глухим толчком, каждое движение становилось событием, нарушающим хрупкое равновесие энтропии. В отсеке управления был только один источник света — широкий экран с данными аукциона. Столбцы цифр, безликие аватары покупателей, бегущая строка с последними ставками. Этот свет не разгонял тьму. Он делал ее видимой, отбрасывая на три застывших лица холодные, мертвенные блики.

Марк смотрел на экран, но ничего не видел. Его взгляд давно расфокусировался, превращая доказательства их унижения в размытые иероглифы на языке, которого он никогда не хотел знать. Лина стояла к нему спиной, вглядываясь в угольно-черный зев коридора, словно надеялась увидеть там, за сотнями метров стали и ледяной воды, самого Кассиана. Ева сидела ссутулившись. Ее пальцы, только что сорвавшие последний покров с их реальности, замерли над панелью, как лапки испуганного насекомого.

Что-то изменилось в воздухе. Не давление. Не состав. Запах.

Он просачивался сквозь привычную, въевшуюся в металл вонь сырости, машинного масла и чего-то неуловимо органического, кислого — дыхания самой станции. Новая нота была едва уловимой, но от этого только более настойчивой. Сладковатый, приторный дух, похожий на тот, что появляется за день до того, как источник разложения станет очевиден. Словно сам «Левиафан», насытившись их отчаянием после предательства Алекса, теперь медленно, с утробным, сытым удовольствием переваривал этот концентрат боли.

Это был запах тюремщика после плотного ужина.

Прошла минута. Может быть, десять. Время схлопнулось в безразмерную, пульсирующую точку.

Первой заговорила Лина. Она не повернулась. Голос ее был ровным и лишенным интонаций, будто она зачитывала сводку потерь.

— Не выжить.

Марк моргнул. Медленно, как человек, выходящий из комы, он вернулся в реальность. Он повернул голову, и его воспаленные, красные глаза с трудом сфокусировались на ее затылке.

— Что?

— Цель, — повторила Лина все тем же безжизненным голосом. — Цель — не выжить.

Ева, не отрывая взгляда от цифр, которые уже не имели значения, подхватила ее мысль. Голос был тихим, как шорох сухих листьев по бетону.

— …и не сбежать.

Марк перевел взгляд с одной на другую. В его голове все еще бился один-единственный вопрос, простая, как удар молотка, мысль, но он боялся облечь ее в слова.

— Тогда… что? — наконец выдавил он. Голос сломался, превратившись в хриплый шепот. — Просто… сдохнуть?

Тогда Лина повернулась. Медленно, словно несмазанный механизм, который долго простоял без дела. В ее глазах не было ничего. Ни боли, ни ярости, ни отчаяния. Только ледяная, вычищенная до блеска пустота. Словно с жесткого диска стерли всю операционную систему, оставив лишь холодный свет диодов, работающих вхолостую.

— Уничтожить, — сказала она. Это был не ответ. Это был диагноз.

Ева подняла голову, и ее взгляд, такой же пустой и острый, присоединился к взгляду Лины. Они смотрели на Марка.

— Всё, — подтвердила Ева.

Марк смотрел на них, на эти два лица, похожие на античные маски трагедии, и что-то внутри него щелкнуло. Последний предохранитель, защищавший его мозг от полного, окончательного выгорания, сгорел дотла, оставив после себя лишь тонкую струйку едкого дыма. Он медленно, очень медленно кивнул. Его губы дрогнули, скривившись в чем-то, что было бесконечно далеко от усмешки.

— Станцию, — сказал он, пробуя слово на вкус. Оно было горьким, как ржавчина.

— Шоу, — отрезала Лина.

— Рынок, — закончила Ева.

И снова наступила тишина. Но теперь она была другой. Это была тишина вакуума перед взрывом.

Лина сделала шаг к нему.

— Его. Кассиана. Стереть его с лица земли. Даже если мы будем последним, что он увидит.

Никто не протянул руку. Никто не произнес клятв. Они не заключали договор. Они просто стояли и слушали, как их общее решение материализуется в спертом, сладковатом воздухе отсека. Оно родилось не из надежды. Оно родилось из ее полного, тотального отсутствия. И от этого было несокрушимым.

Они разошлись без единого слова. Координация больше не требовала обсуждений, приказов или мотивационных речей. Она стала инстинктивной, как дыхание.

Лина стояла перед узким техническим туннелем, ведущим к системам охлаждения биореактора. Из его прямоугольного, как разверстая пасть, зева несло могильным холодом и запахом застоявшейся воды. Коридор был полузатоплен, его стены покрыты скользкой, переливающейся органической пленкой, а впереди, в густой темноте, виднелись обрывки искрящих кабелей, похожие на нервные окончания. Задача была простой по своей сути и невозможной по исполнению. Пройти там, где сама станция не хотела, чтобы кто-то проходил.

Ее руки мелко дрожали. Она сжала их в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони, оставляя на коже глубокие полумесяцы. Адреналин, ее привычный наркотик, ее спасение, кончился. Осталась только ломка — звенящая в ушах усталость, слабость, пустота. Мирная жизнь, та самая, от которой она бежала сюда, на дно океана, догнала ее и сделала беспомощной. Этого было недостаточно. Для этой задачи ей нужно было стать прежней. Стать той, кого она ненавидела и боялась больше всего на свете.

Она закрыла глаза. Глубокий вдох, задержать.

Давай, сука. Вспомни.

Она не стала бороться с воспоминаниями. Она пошла им навстречу. Сознательно, методично, безжалостно она заставила себя снова оказаться там, в пыли и жаре Кандагара. Песок скрипит на зубах. Крики в рации, захлебывающиеся статикой. Запах пороха, горячего металла и пота. Тяжесть тела на ее плечах. Держись, Сэм, держись, твою мать, слышишь меня?! Его дыхание, прерывистое, влажное, булькающее. И тот самый момент, когда оно прекратилось. Совсем. Тишина, которая была громче, оглушительнее любого взрыва.