– Угорелый, угорелый, – засмеялся Нечай, – ну сказал же – не нарочно!

– Нечай! – вдруг вскрикнула баба в платке и оглянулась, – Нечай!

Красавица дернула ее за собой еще сильней, но та забилась, стараясь вырвать руку, и попыталась стащить платок с головы.

– Куда? А ну иди, не рыпайся, – прикрикнула старшая, но Нечай успел их догнать.

– Подожди-ка, красавица, – он взял ее подругу под другую руку, – куда это ты ее силком тащишь?

– Не твое дело. Шел мимо и иди.

– Нечай, это я, это я! – донеслось сквозь платок, но голоса он не узнал, понял только, что это девка, молодая совсем.

Он попробовал стащить платок с ее головы, но у него ничего не вышло: пальцы запутались в складках.

– Это я, Нечай, это я! – разрыдалась девка, закутанная в платок.

– А ну-ка пусти ее, – рявкнул он на старшую и дернул ее подружку к себе.

– Щас! – выкрикнула баба и заголосила, – Кондрашка! Кондрашка! Бегом сюда!

Нечай схватился за платок всей пятерней и сдернул его вниз, цепляя девку за волосы, и увидел под ним Дарену, зареванную и лохматую.

– Ах ты ж… – сказал он и выругался, – ты что тут делаешь?

– Не твое дело, – красавица воспользовалась его замешательством и потянула девку к себе, – Кондрашка, черт, где тебя носит!

– Нечай! Нечай! – разрыдалась та еще сильнее, – забери меня отсюда!

– Эй, погоди-ка, – Нечай успел поймать Дарену за руку, – а ну-ка отпусти! Ты ей не мать, не сестра – что тебе от нее надо?

В голову закралась мысль, что Радей и вправду решил отдать дочь в дворовые, и тогда он напрасно устраивает склоку.

– А тебе? Ты ей не муж, не брат, – парировала баба.

– Пусть она мне сама расскажет, что тут делает. А я уже решу, что мне надо.

– Нечай, забери меня отсюда! – еле-еле выговорила Дарена сквозь слезы.

Да уж, если Радей и в самом деле решился на такое, Дарене не позавидуешь… Ладно, к мужу в чужую семью – и то тяжело, а вот так, в усадьбу, где совсем другие обычаи, где никто не заступится, никто не пожалеет, не поможет… Не слишком ли?

Кондрашка – здоровенный кузнец Тучи Ярославича – налетел неожиданно, и попытался плечом свалить Нечая с ног. Нечай отодвинулся в сторону, и кузнец промахнулся, едва удержавшись на ногах, но тоже был не лыком шит и тут же развернулся обратно. К такому лучше не приближаться: заломает, как медведь. Нечай пробежал глазами по кругу в поисках оружия, но не увидел ничего, кроме колоды, об которую споткнулся. Здоровая, тяжелая, а впрочем… Он прыгнул в ее сторону, вскинул колоду над головой и с силой метнул в лоб Кондрашке. Убить его он не рассчитывал – лоб кузнеца выглядел крепким, но оглушить надеялся. Но Кондрашка поймал колоду на лету, и Нечаю показалось, что ловил он ее именно лбом, руками только помогал немного. Поймал, и тут же отправил обратно. Нечай думал пригнуться и пропустить ее за спину, но тут в нем взыграла молодецкая удаль, и он принял колоду так же, как и кузнец – на руки и на голову.

Со стороны людской кто-то радостно гикнул, и раздались одобрительные голоса. Если бы не шишка на лбу, набитая позапрошлой ночью, Нечай бы посчитал, что поймал колоду очень удачно. Он не думал долго, и кинул колоду Кондрашке в ноги, выше коленей, чтоб тот не мог ее ни поймать, ни перепрыгнуть, но тот остановил ее сапогом, быстро отшагнув назад. От людской снова раздались довольные вопли – их потихоньку окружали мужики с факелами. Кузнец чуть приподнял колоду над землей и метнул в Нечая, но хитрей: она летела прямо, и дошла бы до крыльца людской – сапогом ее было не остановить. Нечай присел на одно колено и принял ее в руки, чем заслужил новое одобрение дворовых. Кидаться колодой ему надоело, и он пошел в наступление, используя ее как таран. Кондрашка явно обрадовался такому повороту, взревел и собрался упереться в колоду с другой стороны, но Нечай не надеялся задавить кузнеца весом, поэтому в последний миг швырнул колоду ему на ноги. Кондрашка такого явно не ожидал, взревел от боли, но отомстить не успел – Нечай ударил его в солнечное сплетение и добил, стукнув обеими руками по шейным позвонкам. Кузнец рухнул на колени, под свист и крики дворовых.

– Завалил! Кондрашку завалил! – хохотали мужики, – такого быка!

Нечай огляделся и понял, что под шумок хитрая баба увела Дарену, и где теперь их искать, он понятия не имеет!

Кузнец поднялся, потирая шею и улыбаясь во весь рот:

– Хитер! Ох, хитер! Ничего, в другой раз я буду знать!

– Может, не надо другого раза? – хмыкнул Нечай.

– Ну, нет! Это не честно, – круглое лицо кузнеца стало обиженным, как у малыша, – при случае еще схватимся.

– Ладно, – протянул Нечай, – лучше скажи, а что с девкой, которую вам на днях в дворовые отдали?

– С девкой? С какой девкой? Нам три года уже никого не отдавали. Вот как Антошка Еленку в жены взял, с тех пор и не появлялись девки. Только свои.

– Нет, не было никакой девки, – подтвердил кто-то из дворовых, – полгода назад Анисья прибилась, так она не девка – бабка, считай.

– А кто ж тебя позвал тогда? – Нечай посмотрел по сторонам, ничего не понимая. Не привиделось же ему, в самом деле?

– Так это не девка! Какая ж она девка! – захохотал Кондрашка, – это ж Машка-подстилка!

– Девка! Ой, не могу! Девка! – заржали дворовые, – Машка – девка!

– Нет, с ней девка была, в платке, из Рядка! – попытался объяснить Нечай, но его никто не слушал: все продолжали хохотать и сыпать крепкими выражениями, обрисовывающими образ жизни Машки.

Да, в хорошую компанию попала Дарена, ничего не скажешь. Может, и поделом? Нечаю очень хотелось думать именно так, но в глубине души он все равно чувствовал себя виноватым: ведь не разглядел, позарился…

– Пошли ко мне в кузню, погреемся, – радушно предложил Кондрашка, отсмеявшись, – в людской, по мне, невозможно жить.

Нечай пожал плечами, оглядывая задний двор – ни Машки, ни Дарены видно не было – и пошел вслед за кузнецом.

Кузня его прилегала вплотную к конюшне, вытянувшейся вдоль леса, а сзади к ней прилепилась клетушка, где жил кузнец – стол, две лавки вдоль него и кирпичная стенка горна.

– Во, и топить не надо – из кузни жар идет, – Кондрашка сел на лавку, обводя рукой свое жилище, – и дыма никакого, как в хоромах у боярина.

Нечай не отказался от крепкого сбитня, который Кондрашка разогрел в кузне, раздувая меха горна. Под сладкое питье кузнеца потянуло на разговоры – он оказался на редкость словоохотливым, и успел рассказать Нечаю немало историй из жизни усадьбы.

– Машка, конечно, в усадьбе – штука полезная. Сколько бобылей вокруг! Девки-то по деревням норовят замуж выйти, а боярин, добрая душа, всегда отпускает. А что? Здесь холопка, и там холопка! Только там и хозяйство свое, и детишки на своем молочке растут, и мужика только своего надо обихаживать. Лучше, конечно, для бабы-то. Ну, понятно, к нам никто идти не хочет. Вот только Еленка. Но у них с Антошкой такая любовь была – любо-дорого поглядеть. Его Туча Ярославич в деревню не отпустил, Антошка шорник хороший, что ему в деревне делать?

– Ты про Машку начинал, – напомнил Нечай.

– Да. Туча Ярославич Машку бережет, о душе ее заботится. Отец Гавриил ее каждую неделю исповедует, причащает. Вроде как и не грех уже получается. В ночь с субботы на воскресенье у нас в часовне всенощную служат, но это не для нас, это для бояр. А нам не больно и надо – полночи в часовне толпиться. Нам обедни в воскресенье хватает. Так вот Машку всегда на всенощную зовут, вроде епитимии. Приобщают, так сказать, к высокому… А если Машку кто обидит, боярин очень сердится, она, получается, на особом положении у него. И живет отдельно ото всех, рядом с часовней для нее избушку срубили. Ну, эт… ты понимаешь… чтоб удобней было… Хорошая избушка, с кухонькой отдельной. И спит не на лавке, там, не на сундуке – кровать у нее с периной, как у купчихи.

Нечай молча кивал. Расстрига причащает прелюбодейку каждую неделю… Служит в часовне литургию… Чтоб потаскушка приобщалась к высокому, домик, куда она водит мужиков, стоит около часовни, наверное, чтоб с кровати видеть крест…