После обеда мальчишки снова убежали на улицу, на этот раз с сестрами – в воскресенье отдыхали все, кроме мамы. Полева ушла в гости, Мишата в одиночестве строгал свои клепки. Обычно в воскресенье он ходил в трактир, но в этот день так и не собрался – наверняка, из-за слухов про Нечая. Нечай хотел подремать, но мысль об арифметике не дала ему уснуть: он слез с печки и извел еще один лист бумаги, рисуя счеты. И пока рисовал, понял, что руками никогда такого сделать не сможет. Пришлось просить Мишату – тот руками умел все. Брат только обрадовался, что может помочь, и даже сбегал к кузнецу, чтоб тот вытянул проволоки для надевания косточек.

За ужином дети то и дело спрашивали, будут ли они сегодня учиться писать, или в воскресенье это не положено. Нечай посмеялся и ответил, что это как им больше нравится, а ему не жалко. Они еще не поднялись из-за стола, когда в дверь постучались. Мишата, который почему-то сильно переживал из-за оборотня, напрягся и беспокойно посмотрел по сторонам. Стук повторился, но на мамин крик: «Входите, не заперто», никто не ответил и в двери не вошел. Нечай хотел открыть – он ближе всех сидел к двери, но брат его остановил.

– Я сам открою, сиди, – он снова осмотрелся по сторонам.

Нечай неожиданно вспомнил брошенную баню и шаги невидимки в темноте… Но дома, при свечах, в окружении домочадцев, не испытал никакого страха. Однако на всякий случай поднялся вслед за Мишатой.

Но никаких оборотней, чудовищ и невидимок за дверью не оказалось – к ним пришла Косая Олена, просто от робости не смела войти.

– Здрасте вам, – она, перешагнув через порог, поклонилась на красный угол и перекрестилась.

– Заходи, садись ужинать с нами, – пригласил Мишата.

– Да нет, я ненадолго. И Иванушка на улице ждет. Я с Нечаем хочу поговорить.

Теперь настала очередь напрягаться Нечаю: после Дарены не только девки, но и вдовы его пугали. Но Ивашка, ждущий на улице, немного его успокоил.

– Зови сюда своего дармоеда, и ужинать садитесь, – снова пригласил Мишата – в Рядке по-другому было не принято.

– Ой, если бы я знала, что вы кушаете… – вздохнула Олёна – ее несчастные глаза на этот раз выглядели голодными, и кадык на худой шее еле заметно шевельнулся. Да и воскресный ужин, наверное, показался ей роскошью – мама сварила курицу, киселя и напекла сладких пирогов.

Ивашка явился на зов незамедлительно – понял, что сажают за стол. Олена смущалась и клевала еду, как птичка, Ивашка же наворачивал пироги с овсяным киселем за обе щеки. Вообще-то, был он мелким, щуплым, тонкокостным, но куски пирога исчезали у него в животе один за одним, точно в прорве. Полева смотрела на него недовольно, и подсчитывала съеденные куски, но Мишата только посмеивался, и поперек мужа при чужих людях Полева ничего сказать не смела.

Отужинав, Олена встала, еще раз поклонилась и перекрестилась:

– Спасибо хозяевам, накормили моего сыночка, – она ухватила сыночка за волосы и пригнула его голову вниз, так что тот тихонько завыл.

– Давай, говори, чего пришла? – Нечай не ждал ничего хорошего от разговоров и ожидал расспросов.

– Ой… я даже не знаю… – Олена села обратно за стол, с которого мама с Полевой и девочками убирали посуду, – может, вам помочь чем?

– Сиди, – недовольно сказала мама – она тоже ожидала от прихода Олены подвоха.

– Да мне так неловко теперь… Просить ведь пришла, – Олена вздохнула тяжело, и глаза ее снова стали несчастными и брови жалобно сошлись на переносице.

– Давай, проси, – Нечай вздохнул.

– Я про Иванушку хочу просить… Денег у меня нет, но я бы отработала, чем хочешь бы отработала… Без отца ведь растет, ремеслу никакому не учится, землю пахать не умеет. Да и дурак он у меня… Что будет делать, когда подрастет? Только в захребетники, или в дворовые… Так лентяй он для захребетника, и дворовые такие никому не нужны…

Нечай вздохнул еще раз.

– Ну?

– Так я и говорю… Говорят, ты своих ребят грамоте учишь? Правда это?

Нечай выдохнул с облегчением.

– Что, и твоего дурака да лентяя грамоте обучить? Так? – усмехнулся он и неуверенно глянул на Мишату. Он не сомневался, что Мишата будет против. Но брат неожиданно кивнул – Нечай только потом понял, почему: из-за слухов, которые распустил Радей.

Олена опустила голову и начала быстро-быстро теребить кончик платка.

– Что мне, жалко, что ли? – Нечай пожал плечами, – сам-то он учиться будет?

Нечай посмотрел на Ивашку – тот скучал.

– Да кто его спросит! – выкрикнула Олена и снова ухватила сыночка за волосы.

Нечай опять подумал, что простота хуже воровства – никто из соседей не посмел просить его об этом, да еще и задаром. Отец платил за его обучение в школе три рубля в год, деньги немаленькие. Нет, жалко ему не было, да и трудно – тоже. Но Олена, всю жизнь привыкшая просить, и в этот раз не удержалась. И если для детей Мишаты грамотность служила бы только поводом для гордости, то для несчастного Ивашки на самом деле открывала дорогу в город, на службу, или в церковь дьячком. Куда еще податься глупому да ленивому?

– Да пусть учится, – Нечай пожал плечами, – но если он сам не захочет – принуждать не стану.

– Нечаюшка… – Олена хлюпнула носом и выкатила слезы на глаза, – век бога за тебя молить буду!

Она потянулась поцеловать ему руку, но Нечай успел спрятать ее под столом.

– Вот говорят злые люди, будто ты оборотень, а я ведь не верила, а щас и вовсе вижу, какой ты золотой человек!

Нечай сжал губы – вот тянули ее за язык! Полева и то помалкивала!

– Кто это говорит? – немедленно отозвалась мама и подошла к столу, – ты что это несешь? Дура!

– Да я наоборот говорю – никакой он не оборотень, а наоборот… – промямлила Олена, сообразив, что ляпнула что-то не то.

– Кто говорит, я спрашиваю? – мама хлопнула ручкой по столу, – какой оборотень? Мой сынок – оборотень?

– Кто-кто? Люди злые говорят на рынке… – Олена совсем смешалась.

– Какие люди? Если Радей – так я щас ему бороду выщипаю! Ах, старый хрен!

– Не, не Радей… Да все говорят. И отец Афанасий тоже… про чеснок рассказывал, – Олена немного осмелела.

– Как – все? – мама опешила, – вот так все и говорят?

– Ну да. Староста не верил сначала, а потом и он задумался.

– Да что ты говоришь-то! Мой сыночек – оборотень? – мама села на лавку и приготовилась заплакать.

Полева и Мишата растеряно смотрели друг на друга и молчали, не зная, что сказать. Видя мамину растерянность, Олена смелела все больше:

– Да. И в лес он ходить не боится, и в бане он с девками был, когда там проезжего убили, и с Тучей Ярославичем он в живых остался. Люди у старосты схода требуют, дознаваться хотят.

– Ой! – у мамы по щекам побежали крупные круглые слезы, – ой, что ж это делается! Да как же им в голову-то пришло! Это ж мой сынок, они ж с детства его знают!

– Так сколько лет его не было? – торжествующе сказала Олена, – его мог другой оборотень покусать, он оборотнем и сделался. И только он появился, так сразу и началось!

– Да неправда же это! – мама закрыла лицо руками, – неправда!

– Неправда, мама, неправда, – Нечай решил, что и мама сейчас в это поверит, и почувствовал нестерпимую обиду, – мам, ну какой же я оборотень, а?

– Да Бог с тобой, сыночка, что ты говоришь! Я ж родная мать тебе, что ж я, не знаю, что ли? Но люди-то! Люди! Как им объяснить?

– Не надо ничего объяснять, поболтают и перестанут. Ну? Мам… – Нечай злобно глянул на Олену. Та съежилась под его взглядом и спрятала глаза.

– Мама, не плачь, – Мишата сел рядом с ней, – я завтра сам к старосте пойду, все ему объясню. Он меня послушает…

Мишата сам не верил в то, что говорил.

– Я чувствовала, с самого утра чувствовала неладное… Еще как платок надела.

– Мама, лучше платок гостье покажите, чем слезы-то лить… – нашлась Полева. Вот женщина женщину всегда лучше поймет: мама, не переставая плакать, встала и полезла в сундук.

– Вот, – она развернула платок, показывая большие цветы на нем, – вот мне что мой сыночек подарил. Не пропил деньги случайные, не прогулял – матери купил подарок. У кого еще в Рядке такой есть? Это и боярыне носить незазорно!