В руках у Пали красная книжечка, тиснённая золотыми буквами. «Почётная грамота…»

— Прислали… — протягивает Паля грамоту и письмо. — Ребята разыскали…

— Красные следопыты, — объясняет девочка с родинкой.

«Почётная грамота Кисловодского горкома партии герою гражданской войны…» И письмо старых конармейцев, в котором они пишут о том, как прожили сорок лет, что сделали за эти сорок лет, кто остался жив… «Наши шашки ещё не заржавели, — пишут они. — Полинка, помнишь степь и ржанье коней? Помнишь атаки и свою тачанку? Ты была у нас одна в отряде. И теперь сознаемся, что все мы были влюблены в тебя. Помнишь, как громили банду Хмары Савенко? В станице Баргустан ещё не забыли тебя. Если позволяет здоровье, приезжай в гости…»

Письмо было немного патетичное, но сильное своей искренностью. Я чувствую ветер революции, я вижу красные стяги и бешеных коней. Я завидую красным конникам. Пале есть что вспомнить, есть чем гордиться.

Мы — красная кавалерия

И про нас… —

запевают ребята.

Девочка чуть слышно ударяет палочками по барабану. Паля тоже поёт, она помолодела… Глаза горят. Ей бы шашку в руки и наган.

«У меня семь богов в руке! — кричала она белобандитам. — Шесть вам, седьмой для себя! Быть на Кубани Советам! Даешь Советы!»

В дверях стоит Ольга Ивановна. Громов мнёт в руках пачку папирос. Маришка с восторгом подпевает. И я пою бессмертную песню революции. Портрет нашего вождя украшен цветами. Он тоже поёт. Все мы — солдаты его армии. Даёшь будущее! Даёшь коммунизм!

Потом мы все идём во двор. Я беру фотоаппарат. Впереди горнист и барабанщица. Паля в центре. Маня рядом. Громов переоделся в новый костюм. Ольга Ивановна причесала волосы. Анна скромно пристроилась сбоку.

Щёлкает фотоаппарат.

— Дай разочек, — просит Витька. — Один раз.

Он долго наводит объектив, растягивает удовольствие на секунды. Потом возвращает аппарат, вздыхает.

— Бери! — отдаю я предмет его мечтаний. — Пользуйся! Если понадобится, буду у тебя брать. Раз ты красный следопыт, тебе без аппарата никак нельзя.

— Про меня все помнят, — гордо заявляет баба Маня. — Кира, не забудь одну карточку лично мне. И обязательно увеличь, чтоб в рамку можно было вставить.

ВЕЧЕР ОЧЕНЬ ДЛИННОГО ВОСКРЕСЕНЬЯ

Наступил вечер, осенний, ранний. В Ленинграде самое распространенное время года — осень. Осенняя погода бывает и весной и зимой…

Если в других городах, когда идёт дождь, люди прячутся в подъездах, чтобы переждать тучу, то здесь никто не обращает внимания на сырость. Жизнь идёт своим чередом.

Гости приходили, тщательно вытирали ноги — привычка ленинградцев, доведённая до автоматизма, и проходили в комнату Громовых. Эта комната самая большая в квартире, поэтому стол было решено накрыть в ней. Бабу Маню тормошили бывшие сослуживцы, целовали, дарили коробки с конфетами. Клавдия Григорьевна, старший нотариус конторы, преподнесла бабушке именной самовар, не простой — электрический. Витька и Маришка сразу заинтересовались его устройством. Потащили на кухню, налили воды… Самовар у них отняли, воду вылили и поставили на комод, чтобы всем было видно. Витька обиделся. Сел рядом с Палей и, не отрываясь, стал смотреть на экран телевизора. Выступал комментатор по международным вопросам. Паля грустила… Она и Витька демонстративно игнорировали компанию Маниных сослуживцев. Компания шумела…

Я ждала Костю — он обещал прийти, первый раз показаться у бабушек. Открывала дверь, а его всё не было. Даже немного разозлилась — где ходит? Я его жду, а его нет. Не может на полчаса пораньше из дому выйти.

Наконец пришёл. Мокрый, без шляпы, волосы казались совсем тёмными.

Гости сразу замолчали. Ольга Ивановна поджала губы и вдруг стала рассказывать, наверное комментатору по международным вопросам, какой у неё сын — умный и молодой, скоро в отпуск приедет.

Я растерялась… Подвела Костю к Мане. Он преподнёс цветы, поздравил с юбилеем. Странно, никто, кроме Кости, не догадался принести бабушке цветы. И она обрадовалась цветам больше всех подарков. Стала требовать вазу, воды…

Паля вела себя с Костей сдержанно, ни о чём не расспрашивала. Вообще Паля у меня молодец. Она очень добрая. Вот если бы у меня спросили, какой характер у Полины Гавриловны, я бы ответила: «Добрый…» её не нужно просить, например, чтоб она помогла человеку в трудную минуту. Она всё понимала и всем всегда помогала. И то, что она встретила Костю не как моего знакомого, а как просто гостя (мало ли заходит людей), было своего рода поддержкой. Я сразу успокоилась, стала накрывать на стол. Только подумала, что, если бы здесь была мать, я наверняка бы со стыда сгорела: начались бы двусмысленные вопросы, разговоры о свадьбах, зарплате. У моей матери совершенно нет чувства такта.

— Прошу за стол, — проявила инициативу Анна.

Телевизор выключили, все расселись, открыли бутылки с шампанским.

— Я не пью… — сказала Клавдия Григорьевна и показала рукой на сердце.

— Мы тоже не пьём, — сказали гости.

Но шампанское разлили всем, и все взяли в руки бокалы.

— Дорогая Мария Гавриловна, — поднялась Клавдия Григорьевна. — Тридцать два года мы работали вместе. Чего только не пережили, страшно вспомнить. Помните, я потеряла хлебную карточку? Мы делили крохи хлеба. Нас поймут только блокадники.

Я ещё не видела в Ленинграде ни одного праздничного стола, где бы не вспомнили блокаду. Нет, не ужасались, а вспоминали… ну, как бы человек тонул, а его спасли, и вот хорошо, что спасли, а то бы его сейчас за столом не было. И потом, видно, победа этим людям досталась такой ценой, такой затратой душевных и физических сил, ну, как бы вот голыми руками запустить ракету на Луну. Это был подвиг, нечеловеческий подвиг. И люди сами удивлялись, как они смогли выстоять. Тогда они об этом не думали, воспринимали события как должное, а сейчас чем больше проходило времени, тем больше они удивлялись собственному мужеству. Блокада была для них мерилом человеческих качеств — и плохих и хороших.

— Я хочу сказать одно… — продолжала Клавдия Григорьевна. — Вот у меня сын… Чёртов сын. В армию пошел служить. Жена осталась. Внука ждём… А он?.. Одно письмо в неделю на жену и на мать.

Она задумалась. Гости тоже задумались. Вспомнили своих детей, свои огорчения от этих самых детей.

— А мой письма через день присылает, — не выдержала Ольга Ивановна, чтоб не похвастаться, какой Володя внимательный.

— Дорогая Мария Гавриловна! — опять сказала старший нотариус. — Я хочу, чтобы вы жили много лет и были здоровы. Чтоб не было горя. Поэтому пусть больше никогда не будет войны.

— Чего эта женщина, у которой вежливый сын, так невежливо на меня смотрит? — тихо спросил Костя.

— Ревнует… Потом расскажу, — шёпотом ответила я. Меня очень беспокоила агрессивность Пали: она положила в тарелку ветчины, шпрот, сардин, сыра, перца, колбасы…

— Бабушка, ночью опять будет плохо с сердцем.

Паля вздохнула, долго решала, от чего отказаться, и, подцепив вилкой тощую шпротину, положила её обратно в коробку.

— Дорогая Мария Гавриловна, — опять поднялась Клавдия Григорьевна с новым бокалом шампанского. — Разрешите прочесть поздравительную телеграмму за подписью замминистра юстиции.

Телеграмма окончательно сразила Палю. С расстройства она потянулась за горчицей.

— Витька! — сказала я. — Возьми шефство!

Баба Маня купалась в лучах славы и почёта. Заслуженно, конечно. Про сестру она не вспоминала, некогда было. Тосты, телеграмма от замминистра… Когда вспоминать? И никто не вспоминал про Палю. Один Витька — преданный человек. Он отодвинул от бабушки соблазнительные и запретные «штучки» и пододвинул две миски овсяной каши. Он ненавидел кашу всей душой, презирал, но в знак солидарности стал есть. Пале пришлось присоединиться. Вид у них был заговорщический, но весьма кислый.