— Мне принесли соседи Зориных, — протягивает она конверт судье. — Это ответ на письмо мальчишек. Приобщите к делу. Может быть, оно облегчит их положение. Такой дубиной вырос, а ума ни на грош!
Судья быстро читает письмо, передаёт заседателям и пожимает плечами.
— Уведомление, что приёмная получила письмо.
Татьяна Петровна вздыхает:
— Ну, а всё-таки?
— Подумаем.
Судья прячет конверт в дело и завязывает на папке тесёмочки.
— Суд удаляется на совещание…
Женщины выходят. К нам за барьер летят стаей записки. Ребята ободряют нас, чего-то обещают. Милиционер перехватывает одну записку, читает и отворачивается. Некоторые записки попадают ему прямо в щёку. Он делает вид, что не замечает.
— Смотри, кто пришёл! — шепчет Руслан.
— Кто еще?
— Вон… У двери.
У двери с белым бантом на косе, опершись плечом о печку, стоит Лидка. Она широко раскрытыми глазами смотрит на нас. В руках у неё портфель.
— С уроков убежала, — делает предположение Руслан.
— Ага! Один из семейства двуличных прибыл! — злорадствую я и, достав из кармана огрызок карандаша, пишу на клочке бумаги: «Чего приперлась? Беги к своему Вовке! Передай, что из него отбивную по-африкански сделаем!»
Записка летит через весь зал и падает около Сашки. Я показываю, кому надо передать.
На стене неожиданно заливается звонок. Все одновременно встают…
Судья начинает читать:
— Суд второго участка Дзержинского района города…
Я наблюдаю, как Лидка разворачивает послание.
— Дурак! — беззвучно двигаются её губы. Она пальцем стучит по своей голове.
— Сама дура! — тоже беззвучно шепчу я.
Она отвечает. Но я уже не обращаю на неё внимания. Меня поражает вид Сашки. У него из глаз льются слёзы, и он держится за лицо руками.
— Принимая во внимание чистосердечное признание обвиняемых, суд постановляет…
— Ну, быстрее! — Замирает сердце.
— Согласно статье УК РСФСР 162, а также статье 82…
— Чего тянут?
У меня от волнения холодеют ноги. Дядя Ваня как в воду глядел. За одну до года, за другую до трёх.
— Сократить срок наполовину, — читает судья.
— Вот это здорово! — растерянно улыбается Руслан. — Мне три месяца, а тебе полтора года.
Я не могу вымолвить слова. Чего-то не поняли… Не может быть!
Во дворе напротив окна стоит крытая машина.
СВЕРШИЛОСЬ
Пересылка. Дощатые стены бараков, нары, окна с продольными железными прутьями. И люди… Пёстрые. С разными судьбами, разными сроками.
Сейчас все злые — два часа не приносят баланды.
— Жалобу писать буду! — барабанит в дверь вор, по прозвищу «Козёл». — Закон нарушаете!
Козёл истеричен. Он может заплакать, разорвать на себе рубашку, до крови исцарапать грудь ногтями. Когда приводят новенького, Козёл бросает перед ним полотенце на пол, ждёт — поднимет или переступит.
Мы лютой ненавистью ненавидим друг друга. При первой же стычке я стукнул его поленом, и, если бы не одноглазый дядя Вася, быть бы мне ошпаренным кипятком в бане.
Дядя Вася — старший по камере. Никто не знает, по какой он статье. Он целыми днями лежит на нарах, ворочается, вздыхает. Он был на фронте. И поэтому, наверное, меня потянуло к нему. Я пересказываю ему все книжки, которые успел прочесть, рассказываю про Анечку, про отца.
— Мачеха у тебя человек! — тянет дядя Вася: это у него наивысшая похвала.
Авторитет дяди Васи незыблем. Он суров и справедлив, лично делит посылки и табак.
Козёл ложится на нары, прикрывает носовым платком лицо. По неписаным правилам в такие моменты его нельзя беспокоить: Козёл тоскует по свободе. А зачем ему свобода? На свободе он зол и мерзок, как Шишимора.
Будь проклята ты, Колыма! —
поёт с надрывом Козёл, упиваясь своей «трагической» судьбой.
Что названа чудной планетой.
Сойдёшь поневоле с ума,
Возврата обратно уж нету!
«Врёшь! — думаю я. — Я не сойду! Ты — может быть, а я — нет! Ничего! Жизнь только начинается. Плохо, что с Русланом разъединили. Ничего! Ещё столько радости впереди! Вон из окна виден лес, поля… Меня научили думать, что они принадлежат мне, что я хозяин этих лесов, полей. И действительно, я хозяин этой земли. Я хозяин!»
— Перестань, зануда! — спокойно говорит дядя Вася, приподнимаясь на локтях.
Козёл замолкает, направляется к двери и стучит ногами.
— Баланду давай!
За дверью гремит засов.
Козёл отскакивает к окну. В этом он весь — нашкодил и спрятался.
— Братцы!
В камеру вбегает конвойный Гном. Здесь у всех клички.
— Братцы!
— Чего?
— Нашёл братишек!
— Братцы!
И все мы чувствуем, что в мире произошло что-то необыкновенное, вчера ещё несбыточное, С нар спускается дядя Вася. Гнома окружают тесным кольцом. Мы тяжело дышим. Пахнет потом.
— Братцы! — плачет Гном. — Подписали… В Берлине подписали… — Он целует всех подряд, пожимает руки, обнимает.
— Ура! — кричит кто-то.
— Ура! — несётся по «пересылке» от камеры к камере.
И люди бросаются к дверям, стучат, орут:
— Победа! Победа!
Мы выбегаем в коридор. Гном долго возится с ключами. Ключи забирает дядя Вася. Открывается одна дверь, вторая, третья. Радость, беспредельная радость выбрасывает нас во двор. Кто-то начинает петь, кто-то прыгает, плачет, танцует. Мы жмём друг другу руки, целуемся. Кто-то бежит к вышкам, зовут охранников вниз. Откуда-то появляется балалайка. Старик с длинной белой бородой бренчит на ней трепака.
— Даёшь, чтоб подмётки летели!
— А ну, сойди с полосы! — требует сержант. — Сойди! Стрелять буду!
— Иди ты к чёрту! — орут несколько глоток.
— Куда прёшь!
— Да не убежим! Тьфу на твою полосу!
— Эх, сейчас дома!..
— Гуляют! Бабы небось ревут…
И вдруг двор замолкает. Вытянутые лица, застывшие движения. Охранники застенчиво поднимают карабины — во дворе появляется начальник «пересылки».
Старший лейтенант стоит, широко расставив ноги. Ветер треплет галифе. Текут длинные минуты ожидания.
Мы вспоминаем, где мы, почему, кто мы… Нет радости для нас, нет победы!
— Товарищи! — говорит лейтенант. — Поздравляю, Берлин взят! Германия капитулировала!
— Гитлер где?
— Застрелился! Вот так вот.
— Жалко! — вздыхает дядя Вася. — Казнить надо бы злодея.
— Ура! — неуверенно кричит Козёл. На него шикают.
— Вот так вот, — говорит старший лейтенант и смотрит себе под ноги, потом бьёт фуражкой о землю. — Ну, чего же вы! Ура, что ли?
От крика дрожат крыши. Мы уже не видим вышек, проволоки, мы видим далеко-далеко: родные дома, близких, живых. Одних живых. И всех свободными.
— А теперь, — поднимает руку офицер. — Тихо! Электрики есть? Радио надо устроить, Москву будем слушать… Вот так вот. Товарищи, одна просьба. На полосу не заходить. Сами понимаете.
— Не беспокойтесь! — отзываются голоса. — Где репродуктор?
— Амнистия будет?
— Как же без этого.
— Портреты надо вывесить.
— Концерт самодеятельности…
— Дед, где твоя балалайка?
Эх, товарочка моя,
Автомобиль гудит, гудит.
Да какая красота —
Милый шофером сидит, —
приплясывает дед с балалайкой.
Мы видели, как в городе взлетали ракеты. Гремел оркестрами репродуктор. Все ждали больших перемен.
В этот день могла разбежаться вся «пересылка»…
