Митридат изучал римскую историю — конечно, с греческой и анатолийской перспективы. Эти взгляды можно разглядеть в писаниях Страбона, уроженца Понта. Страбон указывал, что римляне «расширили свою страну, расчленив другие» — эта политика вела к частым мятежам. Древнегреческие историки и философы, враждебные Риму, говорили, что если бы Александр остался жив, то не было бы никакой Римской империи; эта точка зрения, безусловно, повлияла на Митридата. Он привлекал в свое окружение множество философов и государственных мужей, среди них были Пелопид, Ксенокл, Диодор из Адрамиттия и Метродор из Скепсиса (близ древней Трои). Изобретатель запоминающих устройств и блестящего нового риторического стиля, Метродор столь ожесточенно критиковал римлян, что его даже прозвали Мисоромеем, «ненавистником римлян». Митридат одаривал Метродора исключительными почестями, даже называл его «отцом». Метродора назначили чем-то вроде судьи Верховного суда, решения которого были независимы от решений царя. Речи Митридата включали в себя много черт, которые предполагают участие Метродора, «ненавистника римлян»[174].
Митридат узнал, как римская монархия сменилась республикой, которой управляли патриции — аристократические кланы, получившие особую политическую власть при старых царях. В ранней республике бедные граждане несли на себе огромное бремя долгов, они теряли землю, им не хватало еды. Бедные плебеи — плебс — собрались в V в. до н. э. и создали свою организацию, своего рода параллельное государство, избрав трибунов, которые должны были улучшить их жизнь. Плебс получил некоторое облегчение от долгов, и ему даровали земли на новоприобретенных территориях. Получая все больше политической власти, некоторые амбициозные богатые граждане объединились с плебеями. Исключительные привилегии старых знатных семей начали приходить в упадок, что ускоряло прямое столкновение между патрициями и плебеями. Эта «война сословий» привела к возникновению новой элиты, состоящей из старых семейств и богатых союзников плебса. Эта элита правила Римом, господствуя в сенате. Действия и речи Митридата показывают, что он прекрасно понимал, как функционирует правительство сената и «римского народа».
После того как местные племена Италии были покорены, Рим начал заморские авантюры. Вызов, который бросил Рим великой Карфагенской империи в Северной Африке за власть над Сицилией, стал началом Пунических войн 264–146 гг. до н. э. Ганнибал вторгся в Италию во время Второй Пунической войны, но его блестящие победы ни к чему не привели. Ганнибал в 202 г. до н. э. потерпел поражение, но, как было известно Митридату и его союзникам, карфагенянин продолжал борьбу в Анатолии, пока не умер в Вифинии. Даже после этого Рим опасался, что может появиться и другой могущественный враг масштабов Ганнибала. Митридат понял, что эта тревога заставляет их нетерпимо относиться к независимо мыслящим монархам.
После поражения Ганнибала образ Рима вызывал восхищение — пока римляне не начали ряд ожесточенных войн за завоевание Греции, Испании и Галлии. Жестокая римская культура войны и конфликтов породила целые поколения стойких людей, обладавших огромной физической и моральной силой. Многие в Древнем мире уважали традиционные римские ценности; их впечатляли мотивирующие истории о несгибаемой верности, патриотизме и честности римлян[175]. Митридат и его союзники знали биографии величайших полководцев Рима, таких как Сципион Африканский, как знали они и истории благородных врагов Рима, таких как Ганнибал и Югурта.
Рассказы об отваге и славе продолжали окружать героев римских войн и их могущественных врагов. Но по мере того как старый римский порядок начал перерождаться в безжалостную машину имперского расширения и добычи ресурсов, начало ходить все больше и больше рассказов о римской жестокости и диком поведении. Еще задолго до того, как Митридат вступил на трон, события в Риме, как кажется, кипели всеми человеческими страстями, добродетелями и пороками. Были горы и долины эмоций, кипящие вулканы гнева и жестокости, источники милосердия и пропасти ужаса. Митридату нравилось, что некоторые римские государственные мужи оплакивали разрушение традиционных латинских ценностей — суровости, отваги, справедливости, благочестия, милосердия и моральной стойкости.
К началу I в. до н. э. люди от римского сената до дальних рынков по всему Средиземноморью обсуждали страшные предзнаменования, бросавшие тень на всю империю и ее жестоких — и суеверных — вождей, которыми руководила жажда власти. Казалось, что после каждой славной битвы и триумфа какой-нибудь римский командир сидит в глубокой задумчивости над руинами еще одного великого города и плачет над теми разрушениями, которые сотворила его армия, или же над своими собственными разрушенными амбициями.
К тому времени, как Митридат вступил на трон, Рим превратился в военную машину, смазанную кровью и разбоем, жаждущую еще больше рабов, больше земли, больше богатств; даже слишком много было недостаточно. К I в. до н. э. Рим стал хищником, которому для выживания надо было атаковать и пожирать. Плебс, патриции, новые граждане, собиратели налогов, командующие армиями — все жирели на добыче, которую поглощал этот зверь войны. Каждая победа только разжигала аппетит и убийственные инстинкты хищника. Для Митридата и других внешних наблюдателей Рим был волчицей, которая должна была убивать, чтобы жить, и которая жила, чтобы убивать. В последнее время тот же образ волчицы использовали современные историки, чтобы объяснить успехи Рима: они сравнивали позднюю республику и империю с обжорливым хищником, который не может ни отдохнуть, ни повернуть назад. Ученые указывают, что Рим, подталкиваемый логикой хищнического имперского государства, не мог прекратить нападать и поглощать во всех направлениях[176].
В десятилетия непосредственно перед правлением Митридата внимание Великой Волчицы переключилось на Грецию и Восточное Средиземноморье. Завоевания в Македонии и Греции побудили Рим вторгнуться в Малую Азию в 191–188 гг. до н. э., в результате чего сирийский царь Антиох Великий в конце концов потерпел поражение при Магнесии. Мятежи в свободолюбивой Греции были жестоко подавлены в 140-х гг. Уничтожение римской армией Коринфа в 146 г. до н. э. — город был сожжен — сопровождалось беспрецедентным грабежом и методичным истреблением населения; это было страшное событие[177]. В дни Митридата память об этом все еще была жгучей и живой. В том же году римские легионы полностью уничтожили Карфаген и продали карфагенян в рабство: так завершилась Третья Пуническая война. Греция и Северная Африка стали римской провинцией. В 133 г. до н. э. Рим унаследовал Фригию, которая была передана ему сомнительным завещанием Аттала.
В результате завоевания Рим получал огромное богатство от грабежа, налогов и до предела насытился пленниками-рабами. Однако при этом росла пропасть между богатыми и бедными, особенно в Италии: богачи получали все больше земельных владений, монополизировали ресурсы, гребли лопатой выгодные вложения в провинциях и душили заново завоеванные территории налогами и долгами[178]. В 133 г. до н. э. в Риме произошел всплеск политического насилия по поводу распределения земли и того, что тяжесть утомительной войны в Испании распределялась нечестно; в результате открылись шлюзы безжалостных гражданских войн. В следующем году, 132, в Сицилии пришлось подавлять массовое восстание рабов. В том же году в Анатолии восстали «граждане солнца» Аристоника; его города в конце концов были взяты в 128 г. до н. э.
Новости о том, что в Италии происходят гражданские волнения, и о заморских войнах Рима доходили до Митридата в Синопе через путешественников, торговцев, римских изгнанников, греческих и кельтских беглецов, шпионов, посланников и пиратов. Митридат следил за карьерой основных игроков и изучал характеры, слова и дела лидеров, которые вышли на первый план в этот бурный период поздней Римской республики. Это были такие люди, как ожесточенные соперники Марий и Сулла; отважный кавалерийский офицер Серторий, которому было суждено возглавить мятеж в Испании; безжалостный Маний Аквилий, отравитель целых городов, и Лукулл, изобретательный молодой подчиненный Суллы.
