Двадцать семь лет, до самой кончины, как неугасимая свеча, простоял Наум на определенной ему службе при гробах святых чудотворцев Соловецких, не изменив и здесь образа своей жизни, несмотря на преклонные лета.

Церковь преподобных никогда не отапливалась и зимой, а отец Наум, во время самых сильных морозов, никогда не надевал теплой одежды и по-прежнему носил только подрясник и рясу. Иногда ему говорил: «Батюшка, ведь ты застыл», но он с улыбкой отвечал: «Ничего; зато не дремлется».

Будучи свободным от общих послушаний, отец Наум не позволял себе быть в праздности. Зимой он занимался заготовлением дров и деланием для сетей деревянных поплавков. Этими поплавками постоянно была наполнена его келья, так что едва оставалось место для прохода. Для летних трудов он имел в разных местах пять небольших, им самим устроенных, огородов, на которых, как неутомимый муравей, он трудился ежедневно; сеял ячмень и овес; сажал разные овощи. Но редко он вкушал от плода рук своих, раздавая все братии и приезжавшим корелам. Сон отца Наума был очень короткий: днем он никогда не спал; ночью же за час до утреннего пения будил своих соседей звоном в колокольчик, повешенный в коридоре. Постелью служила ему простая доска, а изголовьем — полено.

Пребывая в постоянных трудах, отец Наум не держал продолжительных постов, но воздержание его можно назвать постоянным постничеством. Не имея в келье ничего съестного, он в трапезу ходил ежедневно к обеду и ужину, но пищи употреблял немного.

Старец неопустительно ходил в церковь к богослужению, и никто не запомнит, чтобы он когда-либо оставил какую службу. Бывало только, что он иногда не поспевал к началу утрени, и в таком случае, называя себя ленивым и нерадивым, обыкновенно говорил: «Заспался я сегодня и не слыхал благовеста», хотя на самом деле за час до утрени будил других от сна.

При всем старании старца укрыться от людей и быть незнаемым, его посещали многие великие и малые мира сего. Два архиерея — олонецкий Игнатий и архангельский Варлаам, в бытность свою в Соловецком монастыре, посещали его келью и беседовали со старцем.

1853 год был последним в жизни старца Наума. Впрочем, он до последних дней ходил в церковь, не оставлял своих трудов; и, судя по его бодрости, даже нельзя было предполагать близость его кончины. Дня за четыре до смерти братия заметили болезненное изнеможение его, но сам больной, едва передвигая ноги, ходил в церковь. За два дня пред смертью, Пришедши к вечерни, он с большим трудом мог зажечь свечу пред иконой Божией Матери, заметив подошедшему на помощь ему иноку: «В последний раз сам зажгу». После этого он не был уже в церкви.

Старец Наум скончался 10 июня 1853 года.

Духовные поучения

◊ Старец Наум не имел дара слова, но простые и краткие наставления его, взятые с опыта, исполненные силы и духа, производили глубокое впечатление на того, кто искренно искал у него совета.

«Келья — та же пустыня», — говаривал старец Наум сетующим о пустынном безмолвии.

В самом деле, живя в многолюдстве, он, кроме своей, не бывал ни в одной братской келье; любя одинаково всех, не питал ни к кому особенного пристрастия; и постоянно погруженный в заботу о своем спасении, ко всему казался равнодушным. При таком настроении, действительно, и среди людей можно быть как в пустыне.

◊ «Читай Псалтирь, одну Псалтирь», — советовал он ученым и неученым, и не похвалял читающих много книг. Видно, что он был вполне проникнут учением о Псалтири великих отцов Церкви, как изложено в предисловии к церковному изданию книги псалмов.

◊ Находящимся в послушаниях и не имеющим возможности быть при церковных службах старец Наум говорил, что «памятью о Боге, усердное отправление всякого труда равно церковной молитве; то и другое равно благоугодно Богу и нам полезно».

◊ Наемных людей, живущих за монастырем и от утра до ночи занятых работами, он увещевал, встав от сна, полагал с молитвою к Богу какое-либо число поклонов. Вероятно, и сам старец поступал так в первые три года монастырской жизни.

◊ Всем вообще инокам и мирянам, спрашивавшим у него, как спастись, обыкновенно говаривал: «Спрашивай у своей совести, слушайся ее, и она наставит тебя на путь спасения».

◊ С любезностью приветствуя новопостриженных, он увещевал их с внешним пострижением власов отложить все пожелания и страсти тела и души, — «уста удалять от празднословия и клеветы, чрево — от невоздержания; руки — от худых дел, а ноги, чтобы знали два пути — в церковь и к послушанию, и особенно оберегал ум и сердце от греховных помыслов, и таким образом всецело прославлять Бога в душах и телесах наших».

◊ Старец Наум считал иноческую жизнь выше мирской и первую называл царством, а последнюю — состоянием рабства. «У монахов два царства: они царствуют здесь и по смерти надеются царствовать», — так восклицал он, при виде свободных от многопопечительности мирской и от всяких соблазнов и поводов к греху, в тихом пристанище служащих Богу в подвигах молитвы.

◊ Испытав в жизни своей скорбь и тесноту, старец Наум обладал особенною способностью утешать изнемогающих под бременем напастей и искушений. «Не скорби, брат, бедами и искушениями мы идем в Царство небесное». Скорби он уподоблял буре, которая временно шумит, но скоро сменяется тишиной и спокойствием.

◊ Поучительны были наставления старца Наума боримым плотскою похотью. В назидание им старец рассказывал, какой ценой бесстрастие досталось ему самому: «Раз привели ко мне женщину, желавшую поговорить со мною; недолго была моя беседа с посетительницею, но страстный помысл напал на меня и не давал мне покоя ни днем, ни ночью, и притом не день или два, а целых три месяца мучился я в борьбе с любой страстью. Чего не делал я! Не помогали и купания снеговые. Однажды после вечернего правила вышел я за ограду полежать в снегу. На беду, заперли за мною ворота; что же делать? Я побежал кругом ограды к другим, третьим монастырским воротам; везде заперто. Побежал за кожевню, но там никто не живет. Я был в одном подряснике, и холод знобил меня до костей; едва дождался утра и чуть жив добрался до кельи; но страсть не утихала. Когда настал Филиппов пост, я пошел к духовнику, со слезами исповедал ему свое горе и принял епитимию; тогда только, благодатию Божиею, обрел я желаемый покой».

Преподобный Георгий, Задонский Затворник

(1789–1836)

Преподобный Георгий, затворник Задонского Богородицкого монастыря, был дворянин (его мирское имя — Георгий Алексеевич Мишурин), офицер, участник войны 1812 года.

Пламенная любовь к Богу, начавшаяся с детства, охватывала Георгия все сильнее и сильнее; мирские обязанности, вынужденные отношения с людьми сильно тяготили его; новая жизнь, проникнутая одним духом и одной мыслью о Боге, звала его к себе, и в 1818 году Георгий, с чином поручика, оставил службу.

7 сентября 1818 года, накануне праздника Рождества Пресвятой Богородицы, Георгий прибыл в Задонскую обитель и вступил в нее послушником. Ему было двадцать девять лет.

С великой ревностью исполнял он обеты послушания, пребывая в постоянной молитве, трудах и посте. Особенно старался он соблюдать безмолвие; в храме он не только не говорил, но и не отвечал на вопросы, так что некоторые в посмешище называли его немым.

Приблизительно через год по вступлении в монастырь послушник Георгий затворился в тесной, самой худшей келье. Она была каменная, закрыта со всех сторон, и в летнее время в ней был очень тяжелый воздух. От сырости здесь завелось множество насекомых. Зимой она промерзала. Терпя тесноту, холод и духоту, испытывая недоброжелательство приставленных к нему келейных, которых обязанность состояла лишь в подаче ему пищи, что они исполняли нерадиво, — послушник Георгий начал жестокую жизнь.

Ложился он очень редко, несколько суток проводил без сна, отдыхал недолго, сидя на стуле до утреннего благовеста; одежду носил до обветшания, пищу принимал не ежедневно, и только вечером — на два дня небольшая булка и две кружки воды с уксусом. Иконы были единственным украшением кельи.