Я понадобился ему, как адвокат по одному гражданскому процессу, и сам не знаю, как сошелся с ним близко, по-приятельски, но настолько, что он просил меня остаться после делового разговора, спрашивал в кабинет кофе и коньяк, угощал дорогими сигарами. Чаще слушал меня, но иногда и говорил о том, о сем. Но в один вечер мне почудилось в нём что-то странное, возбужденное. Глаза, эти глаза зеленоватые водянистые, то и дело загорались золотыми искорками, и мерцающий свет их указывал на то, что мы, окружающие, не всё знаем об этом человеке, а есть в нём еще что-то, для нас неведомое, скрытое, тайное.
Я глядел на него с особым любопытством. Нервной рукой чаще обыкновенного наливал он из бутылки и торопил пить, поднимая свою рюмку.
— Вы можете меня поздравить, — сказал он вдруг, словно бросился, очертя голову, в бездну: — я женюсь; на днях свадьба. Мне хочется пригласить вас шафером.
Вот тут-то мне и вспомнилось всё, что я слышал раньше об этом двойном вдовце, и мне показалось, что некто собирается совершить тяжкое преступление и тянет меня в сообщники. Но я сидел в кабинете богатого клиента, в строго корректной дорогой обстановке, курил ароматную сигару и сам был одет во всё изящное, что человека обращает в "и т. п.", в "и т. д.", "и проч".
Я только спросил спокойным, умеренно-громким голосом, полным, однако, внутреннего достоинства.
— Вы женитесь на девушке?
Он весь просиял, глаза его загорелись яркими звездами.
— На девушке, на прекрасной, чистой девушке!
Волнуясь, он встал, и заходил по ковру, устилавшему пол кабинета.
— Я был несчастен два раза. С любовью, с глубокой благодарностью вспоминаю я о моих покойных женах. Какие это были чудные женщины, как любили меня. А я их? Душу готов был отдать за поцелуй, за ласку.
Боклевский долго и молча отмеривал расстояние между письменным столом и камином.
— Я — странный человек. Когда около меня нет юного женского существа, я глубоко несчастен. Не подумайте, что я особенно страстен… женщин, что ли, так сильно люблю. Нет! Мне органически необходима близость женщины. Я становлюсь бодрым, иначе, светлее, лучше смотрю на весь мир, чувствую себя человеком, чувствую, что я существую. В одиночестве я гибну. Не сумею передать вам всего, в точности. Это не по моим силам. Но одинокий я чувствую, как силы постепенно меня оставляют, как я иссыхаю… Простите, не найду слов. Вообразите себе почву, способную произрастить что-нибудь, но бесплодную от долгой засухи. Нужен благотворный, оживляющий дождь. Без него этот чернозем — пыль, тот же песок. Для меня таким дождем, оживляющим долину смерти, дающим кровь и жизненные соки засохшей мумии, является женщина. Молодое, чистое, нетронутое существо…
В том, что он говорил, не было ничего страшного, а мне было страшно, жутко до тошноты, до истомы во всём теле, и тайный голос предсказывал, мне: "погибнет и эта!"
Отчего? Почему? Передо мною маячила длинная фигура сухощавого блондина, под сорок лет, в возрасте, когда так свойственно искать близости с молодой женщиной, жаждать её постоянного присутствия. В чём бы мог я обвинять его, за что ненавидеть, бояться, презирать? Ему, одинокому, хочется тепла, женской ласки, уюта семейной жизни. Дважды он был счастлив и несчастен. Надеется на прочное счастье в третий раз… И я согласился быть шафером — и, держа над головою его венец, косил глаза на прекрасную фигуру молодой невесты, стыдливо замирающей в предчувствии новой жизни…
На второй год счастливой супружеской жизни заболела и эта. Я был другом их дома, для меня всегда был готов прибор за столом, я знал мелочи их интимной жизни. Более любящего, мягкого, снисходительного мужа я не видал. Он окружал жену атмосферой любви и ласки, никогда не оставлял ее одинокой, предупреждал каждое её желание. Через год смотрел на неё такими же влюбленными глазами, как в первые дни после свадьбы. И она, радостная, счастливая-купалась в лучах ласки-и часто сравнивал я ее с ребенком, шалящим в теплой кровати матери, с женщиной, отдавшейся в жаркий день любовным прикосновениям морских волн, под нежащим солнцем юга…
Заболела! Стала худеть, бледнеть. Погас румянец, поблекли и втянулись щеки, болезненно-жалко обозначились ключицы под шеей и ямки около них, — зато выдвинулись больные, страдающие глаза, молящие о милости, о возврате недавнего здоровья, испуганные, видящие уже то, что видимо только перед концом… Третья жена Боклевского, Надежда, умерла как и первые две, на втором году замужества.
Я целовал в гробу её лоб и с ужасом убедился, что это почти мумия, не имеющая обычного холода трупа, словно целовал я не мертвеца, а манекен из целлулоида…
Боклевский уехал заграницу — и я потерял его из виду. Странные слухи доходили до меня из далека. Там он, пользуясь иными законами о браке, женился опять, и будто жена его умерла, и будто он еще раз связал себя супружеством… Прошло лет восемь. Слухи затихли о Боклевском давно и все перестали им интересоваться.
Общее внимание в нашем городе возбудило известие, что Боклевский едет, отчаянно больной, в свое родовое имение, — едет из заграницы умирать на родине. Известие это подтвердилось, и вскоре все узнали, что он вместе с врачом-японцем уже находится в старом усадебном доме села Спас-Колино.
Я поспешил его навестить. В скелетообразном теле, лежавшем на кровати, я едва узнал когда-то жизнерадостного, хотя всегда сухощавого Боклевского. И что меня особенно поразило: выражение глаз и испуганное, молящее о помощи, как у его третьей жены перед смертью. Он, видимо, мне обрадовался. Протянул руку, слабо улыбнулся. Прикосновение его кожи заставило меня содрогнуться. Горячая рука, была словно не телесная, а сделанная искусственно. Быть может из дерева, чем-нибудь обтянутого. Кожа сухая, бумажная, сказал бы я. И весь он был именно сухой. Тело, которое лишено жизненных соков. Воспользовавшись моментом, когда больной уснул, я отозвал врача.
— Что с ним?
Японец хитро глянул на меня черными глазами и блеснул на темном лице оскалом белых зубов.
— Вы, европейцы, этому не поверите, Боклевский болен редкой болезнью, известной на Востоке. Особый микроб — мумифицирующая бацилла. Он много путешествовал, — вероятно, заразился. Тело его медленно, но верно иссыхает и образуется в мумию. Действие этой бациллы известно было в древности. Можно навеки сохранить труп, кусок материи, что хотите, если подвергнуть их действию жидкости, в которой культивирована эта бацилла. Питательной средой для неё служит мёд. Вот почему царь Ирод убил жену в гневе и в горьком отчаянии, желая сохранить её труп, опустил его в стеклянный гроб, наполненный мёдом, и долго хранил в своем дворце. Боклевский кончит жизнь, обратившись в мумию, и я убежден, что выройте вы его через десять лет, он будет всё такой же, как в момент смерти.
Я рассказал японцу о таинственной смерти жен Боклевского.
— Что ж, это легко объяснимо. Он заражал их мумифицирующей бациллой, и они гибли, как организмы более слабые.
Так наука разъяснила тайну "Синей Бороды", который вскорости сам умер и был похоронен в семейном склепе.
* * *
Я давно уже отказался от профессии адвоката, живу уединенно в Петербурге, на краю города. Я член общества, изучающего тайные науки и дерзающего переходить через грани, положенные разуму человеческому. Очень мало знаю еще я, ищущий. И в благоприятную минуту я спросил наставника.
— Великий учитель, скажи, что думаешь ты о загадочной смерти жен Боклевского.
Тот, выслушав мой рассказ, омрачился.
— Сын мой, ты стоял близко к одному из ужасных существ, которые к счастью появляются в физическом плане очень редко. Человек есть астральное существо в физической оболочке. Когда человек умирает, физическая оболочка его разлагается. Но и в астральном плане происходит нечто подобное физической смерти. Сущность сбрасывает астральную оболочку и уходит в третью сферу — ментальный план. Но оболочка, брошенная душой, не исчезает, — она, напротив, ищет воплощения и в некоторых случаях достигает своей цели. Тогда является человек-вампир. Существо, способное жить лишь за счет других. Существо, невидимо и неосязаемо высасывающее жизненные соки из женщин, если это мужчина, из мужчин, если это женщина. Боклевский был вампиром.
