Ламберт покрутил головой, представив себе, как мальчишка, украденный в годовалом возрасте из, к примеру, Мохового, вырастает, считая себя орком, а не человеком, и помогает своим похитителям нападать на бывших родственников и соседей. Спросил однако о более важном:

— А это как-то можно определить?

— Легко и просто. — Каттен закрепила конец повязки и устало вытерла лоб рукавом, словно какая-то крестьянка. Ещё зачем-то потрогала под носом и посмотрела на пальцы, но там ничего не было. А могла быть… кровь? От перенапряжения? Она ведь, прежде чем сращивать Ламберту рёбра, долго возилась с парнем, которому огненным шаром прилетело всерьёз, и уже после этого выглядела бледной и замученной, но всё равно взялась лечить и Ламберта. «Посредственный полковой лекарь», так, кажется, Фрида сказала. Ну, что полковой — сразу ясно: вместо того, чтобы сидеть в своей башне и принимать простуженных и упавших с обледенелого крылечка, по первой же просьбе поехала к Нижним Бродам, хотя запросто могла бы и отказаться. Вернее, потребовать, чтобы раненых доставили к ней. Привычнее ей среди егерей, что ли. Или в замке не нравится? К ней Аделаида не цепляется, но мало ли… — Если хотите, я могу проехаться по близлежащим деревням и посмотреть, у кого из подростков есть способности к магии, — сказала вдруг она. — Могу даже помочь уговорить Фриду, чтобы обучила азам: за пять лет… нет, уже за четыре, да?.. В общем, как раз натаскает. Испытания на звание магистра такой ученик никогда не пройдёт, конечно, но вам для поддержки мечников и стрелков вполне сгодится.

— Травницы ходят в Чёрный лес за редкими травами, — задумчиво сказал Ламберт. — Раньше, я слышал, дриады разрешали там охотиться, но требовали плату натурой, а мальчишек потом приносили отцам. Растить остроухое отродье мало кому хотелось, поэтому понемногу народ вообще перестал соваться в Чёрный лес, но потомки тех полукровок остались, конечно. Это я про кровь фейри, — пояснил он.

— Я поняла, — кивнула Каттен.

Она устало присела на край кровати, сложив натруженные, но всё равно изящные нервные руки на коленях, и Ламберт представил себе, что подумал командир гарнизона, лишившийся такого лекаря, про жрецов, запретивших лечить раненых магией. Ни одного пристойного слова на ум как-то не приходило, хоть и грешно вроде бы крыть служителей Девяти площадной бранью. Да Империя придёт и голыми руками возьмёт таких придурков, неужели непонятно?!

— Жену только не ругайте, что приехала, — сказала Каттен. — Она тут воды нагрела, своими ручками посуду перемыла, попросила вашего помощника завтра с утра послать парней по ближайшим деревням за какой-нибудь вдовицей, чтобы кухарничала, сидят теперь с сирой Симоной кур ощипывают, чтобы раненых свежим куриным супчиком накормить… Повезло вам с супругой, сир Ламберт, а вы не цените.

— Я не ценю? — возмутился тот.

— Ну, я вот ни разу не слышала, чтобы вы её похвалили. Неужели совсем не за что? Или настолько обидно, что она в постели не желает притворяться, аж все достоинства меркнут?

— Каждый должен делать то, что должен, — припомнил Ламберт покойного отца.

— Так, — кивнула Каттен на слова, которые тоже вполне годились для девиза баронов Волчьей Пущи. — А многие делают?

Ламберт неопределённо хмыкнул и очень осторожно, без резких движений, встал, чтобы взять одну из привезённых женой бутылок.

— Будете? — спросил он. — Я помню, что вы легко пьянеете, но сира Фрида что-то говорила про красное вино, которое и магам полезно при истощении.

— Красное? — Каттен слегка сощурилась, рассматривая бутылку и этикетку на ней. — Ого, «Кровь виверны»! Ничего себе.

— Оно дорогое?

— Ещё какое, его же с того берега Абесинского моря везут. На мой вкус, специй в нём многовато, но кому-то именно это и нравится.

Ламберт откупорил бутылку и с любопытством плеснул в стакан не то что тёмно-красного, а почти коричневого, как переспевшая вишня, вина. Запах и правда был пряным и довольно резким, но Ламберту, пожалуй, понравился. А вот что вино настолько сладкое — не очень. Разве что горячей водой его разводить, чтобы греться с мороза.

Каттен не стала ломаться, тоже взяла стакан и принялась цедить по глоточку, согласившись, что для глинтвейна или для соуса было бы идеально, а пить просто так… действительно слишком сладко. Хотя после каждого глотка язык и горло обжигает специями. На любителя, в общем. Как, в сущности, любая выпивка — кому ликёр, кому изысканная кисленькая ерунда, кому «Пламя глубин».

Ламберт смотрел, как она пьёт, как подрагивает белое-белое, словно вообще солнца не знало, горло в расстёгнутом вороте, и опять томился от желания пройтись губами, а лучше зубами, чуть-чуть, не до боли, а в шутку (или утверждая своё главенство?) прихватывая эту тонкую белую кожу. И прижаться губами к ложбинке между ключицами, ловя биение пульса. И обнять эту несносную кошку, и держать крепко, чтобы не вырвалась… как будто кошку можно удержать, если она сама не захочет остаться у тебя на руках! Принесло же дорогую супругу вместе с нею. Назад Елену на ночь глядя не отправишь, а пристраивать куда-то, в то время как сам делишь постель с целительницей… Ничем она не заслужила такого обращения.

— Пойду гляну, как остальные, — сказала Каттен, с откровенным усилием поднимаясь. — Вроде бы все стабильны, но кто его знает. Откроется ночью кровотечение из лопнувшего сосуда — и начинай всё заново.

— А если вы свалитесь с истощением? — Сам же сказал про «делай что должен», дурак — ну вот, женщина делает куда больше, чем должна. И да, освобождает место для законной супруги.

— Если свалюсь, — та пожала плечами, точь-в-точь Елена, словно они были близкими родственницами, — в крепости есть опытная магесса и её не менее опытная напарница, которая наверняка свою дуру, берегов не видящую, не раз и не два выхаживала от такого же истощения. Один Фридин каток на городской площади в разгар оттепели чего стоил! Слышали эту историю? Как не надорвалась только, идиотка. Будут меня кормить с вилочки чуть обжаренной печёнкой и поить вином, приговаривая: «Кусочек за матушку, кто бы она ни была. Глоточек за батюшку, козлину безрогого, не способного ширинку держать застёгнутой…» А сира Симона прибавит: «Дать бы тебе по башке, дура рыжая, да толку-то? Всё равно мозгов там нет». Так что… к утру оклемаюсь. Кстати, сир Ламберт. Не вздумайте подвиги любовные свершать! Легли к жене под бочок, чтобы теплее было, и мирно заснули. Честное слово, — ухмыльнулась она, — это я не из ревности говорю. Просто принудительно сросшиеся кости прямо-таки с удовольствием готовы вернуться в прежнее, сломанное состояние. Вам бы завтра вообще не вставать, но я невозможного не требую — не утерпите же всё равно. Так что просто прошу: двигайтесь очень, очень осторожно. Договорились?

Ламберт кивнул. Вино казалось слабеньким, но то ли после чародейского лечения, то ли после почти бессонной прошлой ночи, когда зверски болели и ожоги, и сломанные рёбра, даже один несчастный стакан заметно шумел в голове.

— Договорились, — сказал он. — Одна просьба, сударыня.

— Да?

С языка так и просилось «Поцелуй на ночь», невесть где подцепленное, — в жизни никто Ламберта на ночь не целовал. У отца времени и сил хватало только взъерошить волосы да похлопать по спине того из пятерых, кто в добрую минуту подвернётся под руку, а матушка вообще была поборницей строгого воспитания, это Аделаида под настроение могла даже Генриха приласкать, хоть он и делал вид, будто сердится: не маленький уже! Но эта якобы шутка про поцелуй застряла в глотке под насмешливым взглядом жёлтых кошачьих глаз. Так что Ламберт молча подошёл вплотную, притянул к себе слегка напрягшуюся целительницу (помнил он, помнил, на что та способна!.., но всё равно удержаться не смог) и, наклонившись, поцеловал её в сухие обветренные губы.

* * *

Весь следующий день Елене пришлось провести в крепости, потому что отправляться обратно в замок на усталых, не успевших отдохнуть за ночь после тяжёлой дороги, лошадях… Нет, возможных разбойников ждал бы очень неприятный сюрприз в виде магистра боевой магии, но рисковать не было никакой нужды, а дел в форте, практически не знавшем женской руки (пожилой травнице своих забот хватало) Елена нашла бы хоть на неделю, хоть на месяц.