Полога над кроватью не было, ничто не мешало смотреть, как Елена ходит по спаленке, аккуратно вешая платье на плечики, а бельё — на спинку кресла перед зеркалом, потом расчёсывается, заплетает на ночь косу. Ламберт смотрел на супругу и думал, что она вроде бы поправилась и посвежела за те две недели, что провела с детьми и отцом… дома. Да, дома. Дом её, что ни говори, был здесь, а не в старом замке, где никто её не ждал и никто ей не был рад. Ламберт сам удивился таким мыслям, но они вдруг всплыли так ясно и чётко… А всего-то и подумал сначала о том, каково приходилось его предшественнику в этой спаленке, где даже ширина кровати намекала: тебе тут не место, не задерживайся дольше необходимого.

— Кем был ваш первый супруг?

Елена посмотрела на него, заломив аккуратную тонкую бровку: то ли удивилась тому, что он вообще этим заинтересовался, то ли тому, что не выяснил до сих пор.

— Непризнанный гений, — ответила она с усмешкой. — Ну, считал себя таковым — точно. На самом деле мы с отцом очень даже признавали его талант и ценили его, но Говард любил чувствовать себя страдальцем, а если человек твёрдо решил быть несчастным, никто не в силах ему помешать.

Она задула свечи и раздёрнула тяжёлые плотные шторы на окнах, впуская в комнату лунный свет и тени чёрных деревьев — её окно выходило в сад.

— Я не убивала его, — сказала она привычно-безнадёжным тоном. — Он был действительно талантлив, все наши новые колеры были созданы им. Но намешав очередной краситель, он шёл пьянствовать по кабакам и борделям, а от охраны всегда отказывался, устраивая натуральные бабские истерики: я за ним слежу, я его держу на цепи, я ему ни жить, ни дышать не даю… В конце концов, всё закончилось именно так, как и должно было, когда дорого одетый тип трясёт по дешёвым кабакам кошельком, полным серебра.

— Нож под лопатку, и Ночная Семья тут ни при чём?

— Надо было их нанять, чтобы незаметно охраняли этого придурка, — раздражённо сказала Елена. — Впрочем, охранники из убийц…

Она подошла к кровати со стороны изножья, чтобы не перелезать через Ламберта.

— Не беспокойтесь, — сказала она, забираясь в постель, — вам ровно ничего не грозит. Ну, кроме привычных ваших пограничных опасностей, разумеется. Просто вдова — обычное дело. Дважды вдова — уже подозрительно, а мне Мелиссу замуж выдавать. На моей репутации пятен быть не должно.

— А походы в бордель пятен на ней не оставляют? — не удержавшись, съязвил Ламберт.

— И это мне говорит человек, которому мало кухарок и крестьянок и который завёл любовницу, когда я ещё и уехать не успела? — тут же отозвалась Елена. — Про мои походы в бордель мы поговорим, когда вы меня застанете там и при этом с вами будут два свидетеля, не состоящие с вами в родстве, сир Ламберт.

— Да уж, представляю себе чью-то попытку прорваться со скандалом в дорогой бордель, — хмыкнул он, в самом деле нарисовав себе картинку, где он требует у хозяйки, чтобы ему сказали, где сейчас его жена, а разодетая-раскрашенная дамочка с фальшивым сожалением в голосе отвечает, что полная анонимность — главное правило её заведения. И мордовороты за её мясистыми плечами выразительно поигрывают дубинками, и за прикормленной стражей она, если что, тут же пошлёт. Понятно же, что у неё бывают клиенты не просто побогаче, а куда повлиятельнее «деревенского сеньора», и им точно не понравятся скандалы, драки и беготня с ворохом одежды под мышкой. Это же настоящий город, где ты не младший брат барона, а голожопый дикарь из пограничья, которого вообще в приличные заведения пускать нельзя! — А новости до вас доходят на удивление быстро, я смотрю, — заметил он, сообразив, что она откуда-то знает про «любовницу».

— Это вы про целительницу? — уточнила Елена и, как водится, пожала плечами. — Я ничего не имею против госпожи Каттен и вашей с нею связи. По крайней мере, не придётся без конца думать, какой подарочек вы мне привезёте из очередного рейда по лесам, полям и сеновалам — от мага-целителя уж точно ничем таким не заразишься. Не беспокойтесь о моей репутации, сир Ламберт, хочу я сказать: я-то её берегу. Подумайте лучше о своей. Катерину сперва замуж выдайте, что ли, а то ведь получается, что вы её использовали и бросили, едва появился кто-то поинтереснее мельничихи.

Ламберт, не сдержавшись, выругался. Приходилось признать, что дорогая супруга права: рыжая кошка исправно грела его постель всё то время, что Ламберт провёл у Нижних Бродов, и Катерина вполне могла понять это как свою отставку. И не только она, к слову. Вот только сплетен о том, что брат барона обесчестил девицу и бросил её с ребёнком, ему не хватало! Нет, как только они вернутся, следует взять не в меру переборчивую мельничиху за шкирку и поставить у алтаря, в качестве приданого освободив того же кузнеца от податей лет на пять. А начнёт упираться и мяукать про «брошусь под мельничное колесо», притащить к этому самому колесу и сказать: «Давай, прыгай». Чёрная вода, курящаяся морозным паром, неостановимое шлёпанье потемневших, позеленевших лопастей, лёд ниже по течению, который не даст выплыть, даже если посчастливится уцелеть… Нужно по-настоящему отчаяться, чтобы решиться на такой прыжок, а с чего бы отчаиваться балованной дочке мельника? И к тому же возня с грудным ребёнком оставит мало свободного времени, некогда будет без конца бегать в замок и шмыгать носом над бедным дитятком, которое все обижают…

И которое в самом деле надо учить как мальчишку, чтобы падало вечером без задних ног и засыпало мёртвым сном. Замуж бастарда-бесприданницу действительно никто не возьмёт, даже за красивую мордашку — с её-то характером; в послушницы отдавать — и ей жизнь поломаешь, и жрицам-наставницам обеспечишь неизбывную головную боль. Так что надо, наверное, и правда готовить из неё какую-нибудь Дочь Аррунга. В конце концов, есть мужчины, которым нравятся женщины-боевые товарищи, а не кроткие домашние голубки (вроде Аделаиды, да-да), и если Герта встретит такого, то так тому и быть. А не встретит… всё лучше самой распоряжаться своей жизнью, чем служить Девяти, не имея к тому ни малейшей склонности.

***

Родственники дорогого супруга свалились им с отцом на головы не то что без приглашения — без предупреждения даже. И куда прикажете их пристраивать, если с излучинскими давно уже было договорено, что те приедут на Солнцеворот в Озёрный? В библиотеку кровати ставить? А безмозглая курица Аделаида ещё и возмущалась, что им выделили всего две комнаты на четверых, и те смежные, так что получалось: или они спят с супругом, как приличная семейная пара, но почти взрослая девушка делит постель с братом-подростком; или сама она спит с дочерью, а её супруг — с сыном, что, разумеется, не так скандально, но всё-таки тоже даёт некоторый повод для сплетен.

А кроме неудобного размещения, Аделаиде не нравилось, что в канун праздников каждый день на обед к Феррам были приглашены их торговые партнёры, стряпчие, поставщики, кое-кто из городской стражи и местных отделений нескольких гильдий — самые разные люди и не люди. С мужчинами было проще: и барон, и его братья-сыновья, мотаясь по своим землям, поневоле садились за самые разные столы с самыми разными сотрапезниками и породистые носы от простолюдинов и нелюдей не воротили. Дианоре же пока что было любопытно всё, и вообще, она, похоже, унаследовала отцовскую практичность, весьма помогавшую видеть мир таким, какой он есть, а не каким он, по её мнению, должен быть. Но вот матушка её, в первый раз столкнувшись с прочими гостями, оскорблённо спросила, неужели кто-то думает, будто она сядет за один стол со всеми этими… этими, в общем? И была просто сражена отцовским равнодушным: «Как вам будет угодно, сира. Никого силой не держу». Она, разумеется, гордо удалилась из столовой — и сидела голодная до самого ужина, потому что никто ради неё одной хлопотать не собирался. Сделал ли барон своей супруге внушение, или она просто не привыкла голодать, но больше подобных сцен она не устраивала. Впрочем, видеть за столом её неизменно кислую физиономию было тем ещё удовольствием. Елена даже забеспокоилась, не испортит ли это отношения Ферров с кем-нибудь из действительно полезных, не статуса ради, знакомых.