Елена осторожно перелезла через спящего супруга, пригибаясь под низко натянутым балдахином. Она велела соорудить вокруг кровати прямо-таки палатку из самого толстого и тёплого, для зимних плащей сукна и больше не мёрзла ночами. Вдвоём с Ламбертом внутри этого суконного шатра было вообще тепло — но только внутри. Едва выбравшись из постели, Елена торопливо напялила подаренный Рутгером настоящий, с Лазурного Берега привезённый чапан, простёганный шерстью и вышитый цветами и птицами, а ноги сунула в так же вышитые войлочные ботики, вроде тех, что десятками пар изготавливались для состоятельных гномских матрон. Разумеется, в столовую в подобном виде Елена никогда не позволяла себе явиться, но прислуга уже не только по всему замку — по всему городку растрезвонила про нарядную и тёплую «горожанскую» одёжку, и у Елены уже просили разрешения взглянуть на её чапан и сшить себе что-то похожее. Должно быть, местным красавицам рангом повыше мельничих и башмачниц хотелось носить что-то более изысканное, чем заурядные меховые безрукавки.

Вода для умывания приготовлена была с вечера, но Елена сначала отлила воды из кувшина в чайник и, отыскав в столе среди прочего добра зачарованное огниво, поднесла его к фитилю гномьей горелки, заправленной горным маслом — вот уж её прислуга возмутилась бы, что хозяйка сама всем этим занимается, но требовать к себе здешних служанок… да ну их, проще самой о себе позаботиться. Поставив чайник на огонь, Елена тем же огнивом зажгла лампу и подумала, что надо бы заказать в Озёрном ещё бутыль горного масла. Только металлическую, что ли, чтобы не разбилась по дороге. И бумажку какую-нибудь грозную пусть наклеят, чтобы возчики аккуратнее обращались с опасным грузом. А огниво надо отдать Фриде, чтобы подновила зачарование, а то оно уже через раз срабатывает на слово «Игнис».

Воды Елена налила на донышко, и пока она умывалась, чайник успел закипеть. Вылив в чашку остатки вчерашнего успокаивающего сбора и разбавив его кипятком, Елена села в кресло у погасшего камина и принялась потягивать травяной чай под орешки в меду. Окно понемногу серело. (Впрочем, старые, исцарапанные и мутноватые уже стеклянные шарики света пропускали немного, и даже в солнечный день приходилось сидеть с зажжённой лампой.) Ламберт всё ещё спал — беспокойно, постанывая и во сне безотчётно пристраивая раненую руку поудобнее. Через полчаса следовало будить его к завтраку, а уж встанет он или предпочтёт наконец выспаться в нормальной постели, ему решать

Никакого разговора у них вчера, конечно, не получилось. Елена даже начинать его не стала: о чём можно говорить с мужчиной, которому очень хочется поколотить тебя за всё хорошее, но то ли воспитание, то ли остатки чувства справедливости мешают? Герту напоили остывшим успокоительным сбором, Ламберт отвёл её в детскую, откуда не очень-то спешил возвращаться, а вернувшись, даже супружеский долг с Елены не стребовал. К немалому её облегчению. Сухо пожелали друг другу доброй ночи, стараясь слова лишнего не произнести, чтобы не сорваться невзначай и не наговорить такого, о чём оба потом пожалели бы; завернулись каждый в своё одеяло и уснули, лёжа так, что между ними легко поместилась бы ещё одна супружеская пара. Не то чтобы Елена ждала от этого брака чего-то другого — половина её знакомых жила так же, а вторая половина с удовольствием обвиняла супруга или супругу во всех грехах, начиная с мотовства и кончая нежеланием оказать хоть какую-то помощь и поддержку. Но были же и Рутгер с Сандрой, которых точно так же никто не спрашивал об их желаниях, но которые при этом сумели стать друзьями! Обоим, разумеется, пришлось приложить к этому усилия, и наверняка немалые, но стоит ли стараться ей? Ламберт вчера ни слова не сказал о том, что комната стала удобнее, наряднее и теплее, ещё и явно недоволен чем-то остался — тем, что его разрешения не спросили, что ли? Ну, знаете ли, сложно советоваться с человеком, которому даже записку не пошлёшь!

Ладно, в Бездну всё, к мантикоре под хвост и к троллю в задницу! Поводов для нытья можно придумать сколько угодно, но она не сира Ванесса и ей есть чем заняться.

Елена выкрутила фитиль лампы почти до упора, чтобы давала побольше света, сразу заправила чернилами все шесть перьев (была у неё манера хватать новые перья вместо отложенных и тут же непонятно куда закатившихся), потянула было к себе тетрадь с заметками, но вспомнила о том, что обещала Герте новые прописи. Да, пожалуй, для разминки можно написать ребёнку две-три страницы букв и простых коротких слов, а потом уже смотреть, что ещё она в состоянии исправить в здешнем хозяйстве, не доводя управляющего, барона и его супругу с матушкой до истерики от излишне, с их точки зрения, смелых замыслов.

***

Руку тянуло и ломило, но сбор, которым поделилась Елена, помог уснуть и проспать до самого утра. Ламберт, правда, проснувшись, довольно долго соображал, где он: ни на их с Максом каморку в форте, ни на горенку Катерины место не было похоже, а собственную спальню, стараниями Елены настолько преображённую, он спросонья не опознал. Теперь, выспавшийся и успокоившийся, он готов был признать, что перемены пошли на пользу его берлоге, где он в последние годы, главным образом, отлёживался, когда был ранен или болен, да куда заскакивали на часок служанки — остаться до утра ни у одной не хватило наглости… или не возникло желания? Поди пойми этих женщин.

Елена опять сидела за своим новеньким столом и на возню за спиной только глянула через плечо.

— Идёмте в столовую, — сказал Ламберт, не зная, что ещё сказать.

— Спасибо, у меня совершенно нет аппетита по утрам, а у вас принято очень плотно завтракать, — не отрываясь от своего занятия, отозвалась она.

— Так и будете голодать до самого обеда?

Она по неистребимой своей привычке пожала плечами. То ли «да», то ли «нет», то ли «отвяжись, дурак, надоел».

Ламберт посмотрел немного на спину, с которой распевала беззвучные песни какая-то сказочная птица, и тоже пожал плечами. Не хочешь идти — сиди голодная.

А вот оставлять незаконченной вчерашнюю историю с Гертой он не собирался и после завтрака сказал Георгу:

— Ты не против, если я поговорю с твоей супругой о не слишком приятных вещах?

Георг вопросительно посмотрел на Аделаиду, и та горделиво задрала подбородок, совершенно точно догадываясь, о чём пойдёт речь.

— Сестрица, — проникновенно начал Ламберт, — могу я узнать, с каких пор моего признанного бастарда зовут Герта Мучной Нос?

Беседовали они в кабинете Георга, потому что только там не водилось чересчур длинных ушей и ещё более длинных языков. Говорить о семейных делах в той же столовой — этак проще было сразу собрать жителей Волчьей Пущи на храмовой площади и объявить им о раздорах в семье.

— С каких пор моих сыновей зовут идиотами, недоумками и прочими подобными прозвищами? — парировала Аделаида.

— Мне хвалить их, когда один лезет под стрелы собственных егерей, а второго я ловлю под подолом соседской супруги?

— А мне хвалить вашего гоблина в юбке, когда она в отместку кухарке тащит в замок здоровенную крысу и врёт, что та якобы ручная? — У Аделаиды на скулах запылали пунцовые пятна, и она, наступая на Ламберта, продолжила в праведном негодовании: — вам ваша деревенская избранница плакалась, что я её доченьку обижаю, оскорбляю и чуть ли не секу розгами? А что ваша Гертруда хуже всякого мальчишки, она не рассказывала вам? — Сжав кулаки, она наступала на Ламберта, так что он невольно попятился: ну, не драться же с нею. — Вы мне повесили на шею ребёнка, понятия не имеющего о том, как надо себя вести, — продолжала обличать его Аделаида, — словно у меня своих забот мало, и ещё в чём-то меня обвиняете? Вы с дочерью проводите от силы четверть часа, когда вообще в замке появляетесь! А остальное время она тут никому не нужна. Глупая и невоспитанная, лживая дрянь! Да я просто боюсь её к своим детям подпускать!

— Ида! — поморщился Георг.