Словом, Елена правила расчёты и выписывала замечания (для себя, конечно — Карла спрашивать было бесполезно, надо думать) в специально заведённую тетрадь. Обложку тетради шутки ради разрисовала Летиция Хорн, изобразив там приятельницу своего покровителя с карающим пером, точно копьём, в деснице и с абаком на левой руке на манер щита; одной ногой нарисованная Елена попирала амбарную книгу чудовищной величины, второй — стояла в луже чернил. Рутгер, увидев это, потребовал свой потрет в том же духе. Интересно, как Летиция его изобразит? У неё порой случались такие странные идеи, что хотелось на всякий случай сводить её к мозгоправу. Ни в одном приличном издательстве рисунок, изображающий кое-где прикрытую… э-э… едва одетую деву в объятиях нага, обвившего пышные формы чешуйчатым хвостом, разумеется, не приняли бы. Зато пламенной поклонницей таких непотребств была Сандра — она то и дело вдохновлялась набросками фаворитки своего брата, чтобы по ним вырезать что-нибудь этакое из дерева. Та обзывала её плагиаторшей, но на резонное предложение делать гравюры с подобными сюжетами всегда, печально вздыхая, отвечала отказом: это же конец её репутации и потеря места иллюстратора, а она весьма ревниво оберегала свою финансовую независимость. Летиция ведь в самом деле была с Алексом не ради его денег, как и он в ней ценил отнюдь не её известность.

Елена даже вздохнула. Вот уж кому она всегда завидовала чистейшей кипенно-белой завистью, так это к Алексу Меллеру. Кажется, он заводил приятелей так же легко и естественно, как дышал. Приехали с сестрой и её супругом в новый, незнакомый город — оп, и уже половина этого города числится у него в добрых знакомых. И врождённая болезнь, которую удавалось только придерживать, но не излечить, не могла испортить им с Сандрой характер. И фаворитку он нашёл такую, которая оценила его душевные качества, а не только тугой кошелёк… Впрочем, Лета согласилась надеть колечко с мельничными крыльями только после рождения Марка и только потому, что признанный бастард от официальной фаворитки — это вам не просто ещё один чей-то там ублюдок…

Елена поймала себя на том, что пишет на полях вместо «наладить сбыт мехов» строчки из шутливой песенки про жениха, нагрузившего воз приданым так, что невесте некуда было и сесть: «Как же я тебя свезу? Нету места на возу!» М-да… Думала вроде бы про друзей-подруг (думать про детей она себе всеми силами запрещала), а наружу всё равно вылезли мыслишки про супруга, получившего приданое и тут же исчезнувшего. Нет, она помнила про осень и про нападения орков, но удрать от новобрачной на третий день после обряда? Хоть бы недельку для приличия потерпел, а то ведь этак совсем некрасиво получается.

— Готово, вашмилсть. Принимайте работу.

— Э-э… — Елена встала из-за найденного где-то в кладовке со старым хламом почерневшего от времени бюро с крышкой, намертво застрявшей в верхнем положении, и подошла поближе. — Вот честно — ни… ничего не понимаю в плотницких работах, — признала она. — Может, дождётесь столяра, пусть лучше он оценит? Или вообще сами возьмётесь войлоком стену обить поверх ваших дощечек?

Вообще-то, новенькую, из золотистого дерева, остро пахнущего смолой, обрешётку даже жалко было затягивать сверху толстым колючим полотнищем, но ночами становилось уже откровенно холодно, и как-то легко верилось, что сира Симона вовсе не привирала для пущей выразительности про старый замок, в котором зимой волосы могли к утру покрыться инеем, если лечь спать с непокрытой головой. Так что отгораживаться от ледяного камня следовало прямо сейчас, и присланный излучинскими Феррами в качестве свадебного подарка войлок подходил для этого наилучшим образом, толстый, грубый, только на пол и на стены. Впрочем, нет: для пола цвет у него мало подходил — слишком светлый, хоть и не совсем белый, а сливочно-желтоватый. А на пол дядя прислал покрытие из тоже некрашеной, но бурой шерсти. Чтобы можно было в грязных сапогах по нему ходить — как наверняка и будет делать сир Ламберт, возвращаясь из очередного похода на разбойников и орков.

— Я думала, — продолжила Елена, — что тому, кто делает мебель, привычнее работать с обивкой, но здесь же сплошная ровная поверхность с одним-единственным углом. Возьмётесь? Я доплачу, разумеется.

Мастер с любопытством посмотрел на прислонённые к стене рулоны и задумчиво почесал в лысеющем затылке, пока сыновья наперебой щупали материал, прикидывая, сложно ли с ним управляться.

— А это что за сукно такое толстенное, вашмилсть? — спросил старший. — Аж еле гнётся?

— Это войлок, не сукно, — охотно пояснила Елена. — Когда-то давно кто-то из Ферров ездил по каким-то торговым делам далеко на восток, на границу Лазурного Берега с Пыльными Равнинами, и там увидел у степных орков шатры из войлока, коврики из войлока, домашние женские сапожки из войлока… Узнал, как этот войлок делается, накупил образцов и, рассказывая дома о своей поездке, охотно показывал всем желающим эти коврики-сапожки. Больше всех заинтересовались гномы: не считая литейных и кузниц, под землёй холодно, а тут такая замечательная вещь — толстая, тёплая и вытирается медленно, не как мех. Вот для гномов, главным образом, и делают его в Излучине Светлой. Даже вон узор по краю гномский, видите?

Плотник согласно хмыкнул, обводя заскорузлым пальцем причудливые загогулины ярко-рыжего цвета. Вроде бы такой орнамент должен был привлекать богатство в дом, хотя уверена в этом Елена не была: гномы даже давним и надёжным партнёрам рассказывали о себе мало и неохотно.

— Ну, — сказал мастер, что-то такое про себя прикинув, — можно попробовать. Якобу-то вы, надо думать, тоже работёнки подкинули, вашмилсть? Стол там новый, с ящиками, со всякими подставками, кресла…

— Тумбочку при кровати, — кивнула Елена. — Новую полку над камином. Да, ему работы тоже хватит. Потому вас и спрашиваю, возьмётесь или нет.

***

В первый момент Ламберту показалось, что он попал в какую-то другую, не свою спальню. Дошёл, всё ещё в мыслях о ремонте крепости у Нижних Бродов, до привычной двери, рванул её на себя — и остановился на пороге, соображая, куда попал. Знакомая комната стала как будто просторнее и светлее, хотя мебели в ней заметно прибавилось. Собственно, старой оставалась только кровать. Вроде бы. Её сдвинули в самый угол и поменяли над нею пыльный выцветший балдахин на что-то золотистое и даже на вид тёплое и мягкое. В противоположном углу появился новенький, ещё пахнущий свежим деревом стол со множеством ящиков и полочек, на нём обосновался роскошный письменный прибор из тех, что делали гномы, презиравшие гусиные перья, и гномская же лампа с наборным колпаком из прозрачной мозаики. Ближний правый угол комнаты заняла стойка с висевшей на новомодных перекладинках-«плечиках» одеждой, а на новой каминной полке встали по краям два бронзовых подсвечника, между которыми взлетал вырезанный из дерева дракон. Движение, которым мощные лапы отталкивались от поверхности, а крылья должны были бросить могучее тело вверх, было таким живым, что казалось, будто деревянная фигурка парит над полкой, не опираясь на неё. «Однако, — в замешательстве подумал Ламберт, — ничего себе жёнушка развернулась. Вот так уедешь на две-три недели, потом вернёшься, а замка твоего уже нет…»

Жёнушка за столом что-то строчила в толстенной тетради, время от времени гоняя левой рукой шарики абака и сверяясь с пухлой пачкой бумаг. Новый стол уже весь был завален какими-то хозяйственными книгами, потрёпанными томами, стопками бумаги… Кажется, Елена потратила это время не только на смену обстановки в супружеской спальне.

— Я смотрю, вы без меня не скучали?

— Со скукой — это к благородным сирам, не к конторским крысам вроде меня, — не оборачиваясь, буркнула она. — Прошу прощения, ещё пять-шесть строчек…

Наверное, следовало возмутиться: разве так встречают супруга после почти двухнедельной разлуки? Но Ламберт, честно говоря, столь прохладное приветствие воспринял с облегчением. Всё же совесть у него была не совсем чиста, оттого что он бросил новобрачную одну в незнакомом месте, в чужой семье, а сам уехал, пусть и по какой угодно важной причине. Понятно, что она не юная девица с головкой, забитой романтической чушью, но хотя бы познакомить её с обитателями замка следовало всё-таки ему…, а у него были дела поважнее. Действительно поважнее, но объясните-ка это женщине, брошенной на второе утро после свадьбы! Выслушивать вполне справедливые упрёки однако не хотелось, и Елена приятно удивила Ламберта, ни слова по поводу его отъезда не сказав.