Глеб рычит.

Настоящий, утробный рык, сотрясающий воздух кабинета.

— Убирайся, чёрт возьми, из моей жизни! Это из-за тебя они мертвы!

Тишина снова заполняет пространство, тяжёлая и давящая. Без предупреждения Анна издаёт судорожный всхлип, оставляя за собой лишь эхо, и выбегает из кабинета. Смотрю ей вслед, мой разум лихорадочно крутится, пытаясь осмыслить разыгрывающуюся передо мной ситуацию, которая казалась сном, но была жестокой реальностью.

Прежде чем успеваю что-либо сказать — или попросить Глеба уйти — он резко поворачивается и впивается в меня взглядом. У меня всё внутри сжимается от ярости, что сквозит в его глазах, от холода, исходящего от него.

— В какую больную игру ты играешь? — требует он.

— Что?

— Ты не отвечаешь на мои звонки, не отвечаешь на сообщения. Я прихожу тебя навестить, а здесь она?

Колеблюсь, потому что не хочу нарушать врачебную тайну, это мой профессиональный долг. Не мне говорить, что Анна — моя пациентка.

Хотя… она ведь сама это сказала, правда?

— Я не понимаю, что происходит. — Сглатываю, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Меня всё ещё трясет, нервная дрожь пробегает по телу. Мне хочется, чтобы он ушёл, чтобы эта тяжелая атмосфера наконец рассеялась, но в то же время меня гложет невыносимое, мучительное любопытство. — Откуда ты знаешь Анну?

— Она — женщина, которая разрушила мою жизнь. Уничтожила её. Мы были… вместе. — Он опускает голову, его голос звучит глухо. — Не моя жена была изменницей. Это был я. Но это была ошибка, и я пытался всё исправить. Я порвал с ней. — Он жестом указывает на дверь, словно Анна всё ещё стоит там, перед нами. — Анна. Она отказывалась принять, что всё кончено. Я не хотел её видеть. Я отказывался с ней разговаривать. А потом, однажды ночью, она пришла к нам домой и рассказала моей жене всё. Елена ушла. Она взяла нашу дочь и выбежала из дома, и… — он выдыхает, судорожный, прерывистый вдох, полный невыносимой боли. — Следующее, что я узнал, — их сбил пьяный водитель, насмерть, мгновенно.

Ярость на его лице сменяется отчаянием, обнажая лишь бездонную пропасть горя. Горе сочится из каждого слова, из поникшей, сломленной позы его тела. Он вытягивает руку, чтобы опереться о дверной косяк, словно едва держится на ногах, готовый рухнуть в любой момент.

Реальность происходящего оглушает меня, выбивая воздух из лёгких. Безвольно опускаюсь в кресло Софы, чувствуя, как силы покидают меня.

— Она была твоей девушкой… — мой голос замирает, растворяясь в воздухе.

Когда он кивает, я вспоминаю, как Анна рассказывала о своём бывшем парне. О том, кого она хотела вернуть, о том, с кем сравнивала всех остальных мужчин.

Неужели это был Глеб?

— Я понятия не имела. — Качаю головой, пытаясь отогнать эту мысль. — Она просто пришла однажды и записалась на приём, и у меня не было причин сомневаться, что она не просто пациентка. Она никогда не спрашивала ни о тебе, ни о чём-либо ещё. — Умолкаю, потому что опасно близка к нарушению конфиденциальности пациента. Это моя работа, моя этика, но сейчас… — Мне жаль, — добавляю, чувствуя, насколько бессмысленны эти слова.

— Когда ты начали её принимать? — спрашивает он, и в его голосе нет ничего, кроме холодной констатации факта.

Мысленно возвращаюсь назад, сглатываю, осознав чудовищное совпадение по времени.

— Вскоре после того, как ты впервые пришёл.

Ожидаю, что он уйдёт. Унесёт себя и своё горе прочь, оставив меня наедине с этой новой, невыносимой правдой. Я уж точно не могу быть той, кто ему поможет, не после всего, что произошло. Но он продолжает говорить, словно мы на обычной сессии, словно я всё ещё его доктор.

— Когда я порвал с ней, она начала разрушать мою жизнь. Постепенно, методично. Она была моей студенткой, мы начали встречаться после её выпуска. — Он сползает по стене, садясь на пол, колени подтянуты к груди, руки беспомощно свисают. — Когда я с ней порвал, она пошла к другим профессорам. Моим коллегам, моему начальнику. Она рассказала им всё. Я чуть не потерял работу. Но она совершеннолетняя, и я не был её профессором в то время. Всегда всё было по обоюдному согласию. Потом она начала преследовать меня. — Он качает головой. — Я думал, она прекратила, но, видимо, она проследила за мной сюда.

Преследовала его.

Как и я.

Моё горло сжимается, и мне хочется сказать ему остановиться — уйти, потому что я не хочу этого знать. Не хочу, чтобы мне стало ещё яснее, насколько я ошибалась всё это время, насколько слепой я была. Но он просто продолжает говорить, и я не могу, не имею права его остановить.

— Это вышло из-под контроля. Я пригрозил обратиться в полицию. И какое-то время думал, что она наконец поняла, что всё кончено. Но потом она пришла ко мне на работу, рыдая в моём кабинете о том, как сильно она по мне скучает. Она начала раздеваться, а я сказал «нет». И это… — Он замолкает, чтобы сделать глубокий вдох, словно собираясь с силами для последнего удара. — Это та ночь, когда они погибли. Ночь, когда она разрушила мою жизнь. Моя жена никогда не вышла бы гулять в ту ночь, если бы Анна не рассказала ей о том, что мы делали.

— Мне так жаль. — Бесполезные слова, пустые звуки, неспособные хоть что-то изменить. Я всё равно произношу их, потому что не знаю, что ещё предложить, как выразить ту бездну отчаяния, что открылась передо мной.

Глеб поднимает взгляд, встречается со мной глазами через весь кабинет. В его глазах нет ни ярости, ни отчаяния, лишь холодная, обжигающая ясность.

— И вот как это случилось. Вот как моя семья оказалась убита твоим мужем.

Ахаю.

Удар под дых.

Он знает.

Он знал всё это время, с самого начала, и теперь я знаю это наверняка.

Глеб опускает взгляд в пол, качает головой и поднимается на ноги, словно это требует от него огромных усилий, каждый мускул напряжён.

— Прощай, Марина.

Он выходит за дверь, оставляя её открытой за собой, словно приглашая меня войти в эту новую, страшную реальность.

Глава 38

Сейчас

Это не укладывается в голове.

Даже спустя несколько часов мой разум отказывается вмещать всю эту информацию. Не может смириться с тем, какой же глупой я была, не распознав, что Глеб всё это время водит меня за нос. Как психиатр, я должна видеть эти признаки, но я слепа, ослеплена собственными желаниями и травмой. Не помогает и то, что я снова начала пить.

Опять.

Знаю же, что это тупик, но руки сами тянутся к бутылке. Это никогда не помогает.

Мне нужно с кем-то поговорить.

Выбор ограничен.

Есть мой брат, Сергей, но если бы я рассказала ему хотя бы десятую часть того безумия, в котором оказалась, он бы так за меня испереживался, что поселился бы на моем диване и никогда не ушел. К тому же, у Сергея семья. Я не должна быть его проблемой. Я не буду его проблемой. Конечно, я могла бы позвонить доктору Аверину. Но он захочет копаться в моей психике, убеждать отпустить ситуацию. А мне нужно копаться в их психике — Глеба и Анны. Вот уж ирония судьбы — сама психиатр, а нуждаюсь в том же, что и мои пациенты, только с обратным вектором. Плюс, есть вопрос врачебной тайны. Из-за этого, по-настоящему поговорить обо всём этом я могу только с одним человеком — Софой. Мои пациенты подписывают формы, разрешающие раскрытие конфиденциальной информации о психическом здоровье моему персоналу. Ей я доверяю как себе, она видит изнанку моей практики, знает все подводные камни. В конце концов, Софа занимается счетами за страховку, так что ей известны диагнозы и истории болезней пациентов.

Но уже почти десять вечера, а у неё Рома. Поэтому мне неудобно звонить. Тяну, как могу, с каждой минутой чувствуя себя всё более потерянной.

Хотя после очередного бокала вина, я, кажется, переступаю через это.

— Марина? — отзывается она. — Всё в порядке?

— Нет. Софа, нет. Мне нужно с кем-то поговорить.

— Больше ни слова. Буду у тебя через двадцать минут.