И сказал бы я, как апостол Павел: “Смерть! где твоё жало? Ад! где твоя победа?” – если любовь во мне – то и вечность во мне.

+

Свеча двадцать седьмая

“Когда у моего хождения в храм появится результат?”

Пишу я это на закате лет, когда руки дрожат не от страха, а от долгого держания Креста. И не вам я это пишу, нет. Себе. Себе молодому, с глупыми глазами и натянутым подрясником, который на первом же году священства думал, что если правильно скажешь “С миром Господу помолимся”, то в церкви станет светло. В себе-то тогдашнем я и вижу тех, кто спрашивает: “Когда же, батюшка, будет результат?”

Как будто храм – это магазин, свеча – чек, а радость – товар.

Вот сижу я теперь один в сторожке, за окном мокнет сирень, и пишу это исповедание не из учения, а из памяти. Не из ума, а из ран, что зашились молитвами.

Мне было двадцать четыре. Первое моё место – деревня на границе с лесом, полтора десятка бабушек, и только одна керосиновая лампа. Я служил, как мог, громко, с жаром, как будто от моего голоса должно было зависеть спасение мира. Люди приходили, а я ждал. Ждал, что вот, сейчас что-то произойдёт. Что кто-нибудь упадёт на колени в слезах. Что в алтаре станет жарко от благодати. Что во мне самом заиграет музыка, как у Ефрема Сирина или хоть бы у нашего церковного регента.

А выходил из храма – и было пусто.

Не грешно ждать результата. Грешно – не понять, что ищешь не Бога, а чувства от Него.

Однажды, весной, после службы, ко мне подошла девчонка. Руки в земле, косынка в репейнике. Сказала:

– Батюшка, можно я к вам посижу?

– Можно, – говорю, – а что случилось?

– Да ничего. Просто плохо. Я всё делаю, как надо: свечку ставлю, молюсь, да только хуже становится. Вроде, должна быть радость, а во мне – пусто. Пусто и тихо. Как в склепе.

Тогда я ещё не знал, что это и есть начало, когда в душе тихо, как в склепе. Потому что шум – это мы. А тишина – это Бог входит.

Я ничего умного ей тогда не сказал. Только пожал плечами и дал ей попить из чайника, что на печке стоял. А она ушла. И я подумал – всё, потерял душу. А она вернулась через два года, и привела мать. Мать – молчаливая, злая, как затупившийся нож. А потом и брат пришёл – весь в татуировках, с подбитым глазом, но поставил свечу – медленно, как будто ставил меч себе в грудь. И остался.

Вот он, результат. Только не мой.

Я видел, как люди стоят в храме – как в очереди, уставшие, чужие. И я сам так стоял. Да, священник. Да, благословляющий. А внутри – как у глухого у стены. Всё говорил, служил, читал – а сердце было зажато, как в кулаке.

И только когда я впервые действительно сказал Богу: “Ничего не понимаю, но остаюсь”, – вот тогда что-то начало меняться. Не как чудо, а как тёплая вода, что капает на камень. День за днём.

Результат, дитя моё, не всегда бывает светом. Иногда он – боль. Иногда – верность, которая не получила ни одного ответа. Иногда – ты сам, с опущенными руками, но не ушедший. Вот это – самый великий подвиг.

Когда ты приходишь в храм и не требуешь. Не надеешься, что сейчас обнимет. А просто стоишь. Как Иов на пепелище. Как Христос в саду. Как мать, у которой умер младенец – и она всё равно молится.

Я однажды спросил старца, ещё в монастыре:

– Отче, а когда приходит благодать?

Он засмеялся. Засмеялся тихо, как смеются старые люди, которые видели смерть и не испугались.

– Когда ты перестаёшь её ждать.

– А что же тогда ждать?

– Ничего. Только быть. И остаться.

Теперь, когда уже трудно стоять на службе, я сижу сбоку. Слушаю, как молодой батюшка поёт: “Со страхом Божиим и верою приступите”. И вижу, как девочка, лет шести, идёт к Чаше. Ступает, как по льду. В глазах страх, в руках – пустой платочек. И я знаю: в её шаге – больше результата, чем во всех моих многословных проповедях.

Потому что результат – это не радость. Это доверие.

Когда у моего хождения в храм появился результат?

Когда я перестал искать его в себе – и начал видеть его в других.

Когда научился любить тех, кто не любит меня. Когда перестал объяснять – и начал слушать. Когда, наконец, понял, что быть рядом с Богом – это не состояние. Это выбор.

Каждый день. Без гарантий. Без света. Без награды.

И в этом выборе – жизнь. Настоящая.

Живая.

Христова.

А теперь пойду. Утреню пропели, а я всё пишу. Но если ты это читаєш, знай: не один ты так спрашиваешь. И если не видишь результата, это не значит, что его нет. Просто Он прорастает глубоко. И когда-нибудь, не зная как, ты вдруг простишь врага. Или не испугаешься тьмы. Или просто улыбнёшься, не потому что весело, а потому что свободен.

И вот тогда…

Тогда ты поймёшь: “Вот он. Вот он – плод моего стояния”.

+

Когда мне было двадцать шесть, я спросил у одного прозорливого старца:

– Батюшка, я хожу в храм, молюсь, исповедуюсь, читаю святых отцов – но душа, как болела, так и болит. Когда же, наконец, будет результат?

Старец посмотрел на меня вслепую, как смотрят те, кто видит не глазами, а сердцем:

– А ты зачем хочешь результат, сынок? Чтобы тебе полегчало? Или чтобы Богу стало радостно от тебя?

Я тогда не понял. Обиделся даже немного. Мне ведь казалось, что я – ревностный. Посты держу. Молитвы знаю. Да и учёба у меня была духовная, не так, чтобы просто. А он… как будто не оценил. А может – наоборот, слишком хорошо увидел.

С тех пор прошло больше сорока лет. И, знаешь, только недавно я начал понимать, о чём он говорил. Не умом – нет, ум и раньше догадывался. Но сердцем – только сейчас.

В юности, как и многие, я думал, что зависть – это порок глупых и злых людей. Умный, духовный, образованный – он ведь не должен завидовать. Он понимает, что каждый имеет свой путь. Что всё – по Промыслу. Что радоваться за другого – добродетель. Думал так… пока не стало болеть.

Не в чужую сторону – в свою. Я не испытывал злобы, нет. Я просто однажды не смог удержать слёз обиды, когда увидел, как молодого новоначального иерея прихожане обступили после службы. Обнимают, хвалят, просят благословения. А я, седой, уставший, стою в углу, и никто ко мне не идёт. Молча снял епитрахиль и ушёл в алтарь.

В этот вечер я не молился. Не мог. Казалось, что вся моя жизнь – впустую. Что все эти годы – труды, молитвы, ночные бдения, исповеди, книги – никуда не вели. Я чувствовал себя забытым. Как будто Бог прошёл мимо. Как будто я не нужен.

А потом – стыд. Такой, что сердце хотелось вырвать. Стыд не за чувство – за его причину. Я понял: я завидую. Завидую молодому батюшке, у которого горят глаза, который любим, которому улыбаются. Я же – как старая икона в темном углу. Почти забытая.

И тогда я вспомнил слова святителя Василия: “Зависть – это скорбь о благополучии ближнего”. Но я бы добавил: зависть – это скорбь о том, что ты сам – будто не живёшь. Что ты невидим. Что жизнь проходит мимо тебя.

Я пошёл к себе в келью. Долго сидел, не зажигая лампады. И вдруг из глубины сердца поднялся голос – не мой, тихий, но властный:

“А ты зачем служишь? Ради любви или ради признания? Ради Христа или ради того, чтобы тебя заметили?”

И в ту ночь я впервые сказал честно: “Господи, я завидую. Прости меня. Я слаб. Я пуст. Я хочу, чтобы любили – а не умею сам любить”.

И знаешь, в тот самый момент, в этой тёмной ночи, когда я наконец перестал оправдываться, перестал быть священником, монахом, пастырем – а просто стал ребёнком, которому сольно, тогда впервые за много лет я почувствовал: Он рядом. Не где-то там, не на иконостасе. А здесь. В тишине. В моей боли. В моём признании.

Вот тогда я понял: зависть – не просто грех. Это – диагноз. Это симптом того, что ты потерял ощущение себя как любимого сына. Не просто творения, не просто служителя – а именно любимого. Зависть – это тоска по любви.

Понимаешь, зависть не всегда кричит. Иногда она плачет. Иногда – молчит. Она может быть в том, как ты сравниваешь себя с другими. Как радуешься неудаче ближнего – не из злобы, а потому что тогда ты не так уж плох. Она прячется в мыслях: “А почему не я? А чем он лучше?”