Если эмоциональная сила женщин представляла столь серьезную опасность для общества, то лучше было запретить им участвовать в мероприятиях, которые могли бы возбудить и взбунтовать толпу. Поэтому всем сицилийским женщинам, независимо от того, были ли они плакальщицами или нет, было запрещено оплакивать своих умерших в любой церкви или у могилы в любой праздничный день, "независимо от того, насколько тесно покойный был связан с ней кровью или привязанностью"^[608]. И им разрешалось носить траурные одежды только по случаю смерти мужа^[609]. Эта ассоциация женщин с трауром и смертью, с неконтролируемыми эмоциями и своего рода искусительной истерией, согласовалась с учениями евангелистов о приближающемся апокалипсисе и необходимости срочности реформ, направленных на спасение королевства и всего христианства от духовной гнили, которая ему угрожала. Но эти запреты в отношении женщин также позволяют предположить, что смертность в королевстве, особенно в городах, росла уже в 1309 году, поскольку крайне маловероятно, что такие суровые меры были бы разработаны и введены в действие (как и закон о свадьбах, который противоречил вековым народным традициям) если бы в них не возникла сильная потребность.

Но что стало причиной такой смертности? До 1311 года не было крупных продовольственных кризисов, а война с Неаполем возобновилась только в 1312 году. Нападения пиратов на портовые города вряд ли могли стать причиной стольких смертей, ведь даже такие жестокие люди, как Бернат де Сарриа и Беренгер Виларегут, убили не более нескольких человек. Несомненно, некоторые из женщин оплакивали погибших членов Каталонской компании, которая как раз в то время обосновалась в Ахайе и поскольку Компания ужесточила свои связи с Сицилией, весь масштаб ее потерь за эти годы, вероятно, стал известен только тогда. Но даже в этом случае речь идет максимум о нескольких сотнях погибших. Вместо этого рост смертности, скорее всего, был результатом демографического сдвига. Крестьяне, согнанные с земли или добровольно бежавшие с нее, устремились в города домена, чтобы постараться начать новую жизнь, и тем самым создали непосильное бремя на ресурсы неподготовленных к этому муниципалитетов. Несмотря на навыки, которыми обладали мигрировавшие торговцы и ремесленники, особенно те, кто совершил трудный переход на восток из Валь-ди-Мазара, интеграция в новые сообщества не могла быть легкой, учитывая различия в торговой практике и рыночной структуре восточных валли. Не стоит забывать и о трудностях культурной дислокации: укоренившееся недоверие многих сицилийцев к чужакам усугублялось простой, но существенной проблемой существования диалектов языка. В городе Рагуза, например, в пределах его стен говорили на трех разных диалектах, что наверняка затрудняло адаптацию новоприбывших жителей. Неизбежно возникала безработица, а увеличение городских трудовых резервов приводило к снижению заработной платы и формированию толп городской бедноты, которые становились питательной средой для проповедников, а затем и вербовщиков в банды. По мере того как городские улицы заполнялись бедняками, росло отчаяние большинства и в тоже время процветание меньшинства. Недовольство против богатых, особенно против богатых каталонцев, пизанцев, генуэзцев и флорентийцев наряжавшихся в тонкие шелка из года в год нарастало. Голод и болезни только усугубляли ситуацию.

В этой тревожной атмосфере женщины, получившие какую-либо собственность, будь то от умерших мужей или отцов, становились объектами пылких ухажеров и злоумышленников. Некоторые женщины, как, например, молодая вдова Изабелла ди Федерико из Палермо, обнаружили, что их тела стали предметов тяжб о наследстве. Когда муж Изабеллы умер в конце 1320 года, она была беременна их первым ребенком, но ее деверь Бернардо ди Федерико отнесся к этому с подозрением. Опасаясь, что Изабелла лукавит, или, что еще хуже, что она может внезапно забеременеть от другого, чтобы сохранить наследство мужа под своим контролем, Бернардо подал прошение в муниципалитет, чтобы заставить Изабеллу пройти осмотр у четырех назначенных судом повитух. Когда повитухи подтвердили, что Изабелла действительно беременна и находится уже на шестом месяце, дело, казалось бы, было решено. Но когда срок беременности подошел к концу, тяжба приняла подозрительный оборот. 28 февраля 1321 года Бернардо снова обратился в суд, на этот раз с просьбой заставить Изабеллу, находившуюся на девятом месяце, покинуть собственный дом и поселиться у другой женщины по имени Фиа Мурчио, которая, предположительно, будет заботиться о ней и ребенке. Изабелла с недоверием отнеслась к этой странной просьбе. Наследства, полученного от мужа, конечно, хватало, чтобы позволить себе внимание повитухи и пару слуг для помощи в первые месяцы после рождения ребенка, так что новое прошение Бернардо не могло быть основано на альтруизме. Она опасалась, что Фиа Мурчио нанята Бернардо и замышляет убить ребенка (Фиа описана только как "вдова", но не как повитуха). Несмотря на постановление суда переехать в дом Фиа, Изабелла отказалась, заявив, что останется в собственном доме до тех пор, пока не родится ребенок, после чего сама решит, где ей жить. В ее положении Изабеллу нельзя было принудить физически. Тем не менее ей пришлось вынести оскорбление, приняв назначенного судом нотариуса, некоего Маттео де Нотарио, в качестве "хранителя ее чрева" до тех пор, пока она не родит^[610].

Изучение жизни сицилийских женщин в эпоху позднего Средневековья только началось. Конечно, они оставили по себе мало документов, но и того, что осталось, достаточно, чтобы убедиться в том, что такое исследование возможно и целесообразно. Как мы пытаемся показать на этих страницах, они играли в жизни королевства важную роль, которая до сих пор не оценена и не понята. Возможно, для историков это будет не слишком увлекательной темой, поскольку женщины Сицилии в эпоху Федериго были скорее статистами, чем актерами, но, рассматривая силы, которые формировали и контролировали жизни женщин, мы можем понять диапазон и мощь сил, которые расшатывали сицилийский социум. Драматическая повсеместность вдовства, борьба за контроль над женским наследством, популярность и одновременно ужас перед апокалиптическими плакальщицами — все это свидетельствует об отчаянных условиях, в которых находилось королевство, и об отчаянных средствах, которые оно искало для решения проблем.

Заключение

Можно ли было что-то сделать, чтобы избежать социального и экономического упадка? Конечно, когда Федериго только взошел на трон, проблемы, стоявшие перед островом, были велики, но ситуация вряд ли была безнадежной. Именно постоянная надежда на будущее привела к окончанию войны и вдохновила на подъем в годы после заключения мира. В некотором смысле это десятилетие стало кульминацией не только царствования Федериго, но и всей средневековой эпохи для Сицилии, поскольку это было время величайших достижений местных жителей в торговле, духовном обновлении, общественном строительстве, военной силе и элементарном образовании. Романтизированная нормандская эпоха, напротив, достигла большей своей части своей славы (которая, впрочем, ограничивалась королевским двором) за счет привнесения того, что было достигнуто в других странах. Остров в первое десятилетие после заключения мира охватили надежды на лучшую жизнь и уверенность в будущем. Как оказалось, надежды были оправданными, но не уверенность. Совпадение политических, экономических и религиозных катастроф в 1311–1314 годах перевернуло ход событий и обнажило все слабые места сицилийской жизни.

То, что случилось с Сицилией, невозможно объяснить одной причиной. Разрушение королевства в первой трети XIV века происходило так неумолимо и в таких масштабах, что для его объяснения нужно искать либо единое катастрофическое событие, внезапно и необратимо изменившее все (что-то вроде турецкого завоевания Анатолии в Малой Азии), либо целую цепь врожденных местных проблем, сплетение линий разлома в самой структуре общества, которые не позволили ему адаптироваться к стоящим перед ним задачам. Для многих комментаторов, начиная с XIV века и до наших дней, от Николо Специале до Бенедетто Кроче и его учеников, только Война Сицилийской вечерни является ответом на все вопросы, по их мнению это была катастрофа, которая изменила все в жизни сицилийцев и положила начало упадку, от которого остров так и не оправился. Как писал Специале, Сицилия превратилась в страну с "изобилием зерна и многих других фруктов, которые вывозят с ее берегов иностранные купцы и продают по ужасающе высоким ценам… стала (королевством), на которое нападают чужеземные короли и принцы… изрезанным ранами войны телом… желанным для людей из самых отдаленных земель. И по этой причине это земля, взращенная в бедствиях и раздорах войны, где мир и покой уже давно неизвестны". Вера в решающее значение Войны Сицилийской вечерни лежит в основе мышления экономистов-"дуалистов", для которых Сицилия без ее полуостровных территорий была нежизнеспособным обществом, обреченным на крах.