Элеонора обладала над этим районом всей полнотой уголовной и гражданской юрисдикции и через своих наемных агентов осуществляла сбор налогов. О ее деятельности сохранилось мало документальных свидетельств. Но то, чем мы располагаем, указывают на то, что она серьезно относилась к своим обязанностям, хотя и не всегда удачно подходила к назначению своих чиновников. Личный фаворит, которого она представила ко двору в 1307 году и которому поручила несколько мелких дипломатических миссий, Пере Фернандес де Вергуа, оказался льстецом и приспособленцем, коррумпированным чиновником, который также пытался обогатиться женясь на богатых вдовах и молодых наследницах. По рекомендации Элеоноры MRC назначил Пере Фернандеса королевским сборщиком налогов в Кальтавутуро, где его вопиющее злоупотребление своим положением вызвало бурные народные протесты и в конечном итоге привело к его отставке. Позже Пере был уличен в подделке ряда документов (в частности, завещания своей первой жены, по которому он получил 2.000.00.00) и был изгнан из королевства. В конце концов он организовал заговор с целью убийства Федериго, которого винил в том, что ему не удалось занять то положение в обществе, которого, по его мнению, он заслуживал^[583].

Элеонора была очень набожной женщиной. Со дня своего прибытия на Сицилию (она вышла замуж за Федериго в соответствии с условиями договора Кальтабелотте) она посвятила все свои силы восстановлению разрушенных церквей и монастырей королевства, а также строительству новых больниц и евангелических школ. По преданию, она, в 1307 году, профинансировала строительство собора Кастроджованни, продав все своих драгоценности. Она щедро одаривала монастыри, как в своем апанаже, так и за его пределами. Например, монастырю Санта-Мария-ди-Ликодия, в окрестностях Патерно, она даровала земли, куриальные права и деньги для того, чтобы насельники молились за королевскую семью. Этот дар был в своем роде провидческим, поскольку Федериго умер в Патерно по пути в Кастроджованни^[584]. Ее поддержка монастырей продолжалась и после их основания или возрождения. Особенно это касалось женских монастырей, где Элеонора активно участвовала в их повседневной жизни, наблюдая за выборами настоятельниц, набором монахинь, регулярностью богослужений и поклонением реликвиям^[585]. Она посещала женские монастыри по всему королевству, часто вместе со своими детьми, и регулярно участвовала в их богослужениях, отдавая предпочтение ордену францисканцев^[586].

По-видимому, королева прежде всего считала своей главной обязанностью содействовать соблюдению религиозных обрядов и реформированию морали. Хотя конкретные свидетельства ее отношений с евангелическим движением отсутствуют, сохранился ряд свидетельств, указывающих на то, что она была приверженцем спиритуалов. Мы уже видели, что Элеонора серьезно отнеслась к предписанию Арнольда де Вилановы, согласно которому она и ее придворные должны были совершать публичные ритуалы в каждом соборе и больнице каждого города, который они посещали, одетыми как олицетворения Веры и Надежды, "чтобы таким образом люди могли иметь видение, [подобное тому], как Богоматерь входит в место страдания, чтобы утешить тех, кто там находится"^[587]. Вероятно, именно в таком облачении она возглавляла процессию с мощами Святой Агаты вокруг Катании во время извержения вулкана Этна. Королева не только устраивала чтения Писания на местном языке по воскресеньям и праздничным дням, но и заказала для назидания королевских детей перевод Диалогов (Dialogues) Григория Великого, одного из немногих значительных текстов на сицилийском диалекте, сохранившихся со времен царствования Федериго^[588]. Даже в таком мирском деле, как назначение нового бальи для управления своими владениями в Патерно, ее забота о духовной жизни общины преобладала над всеми другими соображениями. Когда королева в 1311 году назначила Руджеро Гала бальи, в самый разгар увлечения Сицилии пророчествами Арнольда об апокалиптической роли королевства, она указала, что его первой и главной обязанностью было "внимательно следить за тем, чтобы, если он найдет кого-либо, хулящего Бога, Пресвятую Деву или святых, или кого-либо, злословящего королевское величество, чтобы он не принимал от них никаких поручительств (т. е. обещаний явиться в суд), но должен был немедленно схватить их и отвести к судье". По сицилийским законам, большинство обвиняемых преступников имели право внести залог и оставаться на свободе до суда, но страстная евангелическая атмосфера воцарившаяся на острове не давала такой свободы тем, кто даже по слухам был виновен в богохульстве. В соответствии с учением Арнольда и Ordinationes generales, королева приказала своим бальи арестовывать и всех тех, кого застанут за игрой в кости или карты^[589].

Но Элеонора, как бы ни способствовала она установлению общей атмосферы семейной заботы и реформаторского благочестия, была всего лишь одной женщиной, и вряд ли представляла большинство. Для остальных женщин Сицилии жизнь в начале XIV века по-прежнему подчинялась нормам и ограничениям традиционного, консервативного общества, которое стремилось прежде всего защитить своих женщин от суровости жизни, ограничивая их участие в мирских делах. Женщины вели домашнее хозяйство, ухаживали за детьми, работали повитухами, трудились в семейных лавках и иногда, хотя и редко, получали образование. По большей части их жизнь определялась, если не диктовалась, потребностями семьи. Только овдовев, женщины обретали определенную одобряемую обществом независимость. Считалось, что, выполнив свой долг перед семьей и имея относительно небольшие перспективы на повторное замужество после окончания детородного возраста, женщины получали от общества право распоряжаться своей судьбой. Но тяжелые обстоятельства 1320–1330-х годов фактически лишили их даже этой временной привилегии, поскольку их экономическая независимость (для тех, кому посчастливилось ее достичь) рухнула вместе с окружающими городскими структурами, вынуждая их во многих ситуациях объединять ресурсы и жить группами.

Законы и обычаи полностью определяли отношения полов того периода. Несмотря на уникальные обстоятельства, которые привели к их появлению, законы Сицилии в отношении женщин были созвучны культурным нормам, существовавшим гораздо дольше. Прежде всего, эти нормы предписывали скромность. Как с юридической, так и с культурной точки зрения, скромность, смирение и послушание были высшими добродетелями, которых требовали от сицилийских женщин. Подолы платьев не могли быть выше четырех ширины ладони от земли и влекли штраф в размере 06.00.00 для женщины, которая носила платье не установленное нормами, и 03.00.00 для той, кто его пошил^[590]. На женском наряде разрешалось иметь не более семи простых пуговиц^[591]. Не желая препятствовать торговле, закон разрешал портным изготавливать более вычурные наряды для женщин несицилиек при условии получения специальной правительственной лицензии. Непреднамеренным следствием этого стало то, что межэтническая напряженность в 1320–1330-х годах легко обострялась из-за мнимого изобилия иностранцев, проживавших в королевстве, поскольку они наслаждались своими изысками, в то время как сицилийские женщины потели под тяжелыми, грубыми одеждами из шерстяной ткани. Шелк также был запрещен, даже для женщин из знати. Поскольку штрафы за нарушение этого запрета были особенно высоки (12.00.00 для носительницы одежды и 06.00.00 для ее изготовителя), вероятно, закон был направлен не только на то, чтобы обеспечить скромность в одежде, но и на то, чтобы максимально увеличить доступность шелка для экспорта^[592]. Центр шелкового производства находился в Валь-Демоне (помимо Ачи и Катании, шелкопрядов разводили в Мессине и в королевской резиденции в Кастрореале), а экспортная пошлина на шелк приносила значительный доход в государственную казну. Другие законы регулировали ношение жемчуга, декоративных перьев и украшений.