Однако к осени 1317 года Иоанн XXII начал интенсивно изучать догматы бедности, он подготовил к обнародованию три буллы, которые навсегда изменили ситуацию как для Сицилии, так и для всей Европы: Quorumdam exigit (октябрь 1317 года), Sancta Romana (декабрь 1317 года) и Gloriosam ecclesiam (январь 1318 года)^[463]. Эти заявления, даже если они по-прежнему избегали мучительного вопроса о бедности клириков как таковой, в значительной степени урегулировали этот вопрос, обязав повиноваться Святому Престолу как неизменному арбитру францисканского правила. Как писал Иоанн XXII: "Бедность важна, но единство важно еще больше, а послушание — величайшее благо… ибо первое касается предметов, второе — смертной плоти, а третье — ума и духа"^[464]. Противодействие Церкви радикальным францисканцам, хотя и не касалось их доктрин, теперь имело силу порицания, иными словами, если учение спиритуалов прямо не было объявлено еретическим (это было сделано только в ноябре 1323 года, в булле Cum inter nonnullos), то упорство в его практике, несмотря на папские приказы об обратном, теперь могло быть осуждено не просто как церковное непослушание, но как ересь^[465]. В частности, булла Quorumdam exigit утвердила уникальный и всеобъемлющий авторитет Церкви в определении бедности клириков, как добродетели, так и практики; булла Sancta Romana осуждала различные непокорные группы "меньшие братья или братья бедной жизни или босоногие или бегины", независимо от того, состояли ли они из принявших обет монахов или терциариев, которые откололись от основного ордена францисканцев; и наконец булла Gloriosam ecclesiam впервые порицала некоторые апокалиптические взгляды евангелистов, в частности, о предстоящем пришествии Антихриста (или, по мнению некоторых, его уже состоявшемся пришествии в лице самого Иоанна XXII)^[466]. Из этих трех булл последняя была направлена непосредственно против тоскано-сицилийской фракции, чьи апокалиптические убеждения достигли наибольшего радикализма. Иоанн XXII выделил четыре основные ошибки в их верованиях, которые в совокупности были равносильны ереси: отдельное существование "плотской церкви" и "духовной церкви" борющихся за господство над христианством; отрицание духовного авторитета и церковной юрисдикции Римской церкви; утверждение, что таинства, совершенные священником погрязшем в смертном грехе, лишены благодати; и убеждение, что только братья-спиритуалы представляют собой идеал евангельского совершенства. "Все это, я признаю частью ересью, частью безумием, а частью чистой ложью, и осуждаю как вещи, подлежащие прямому проклятию", — постановил Папа, после чего приказал сицилийским клирикам и правительству немедленно арестовать и экстрадировать монахов^[467].

После этого сицилийцы мало что могли сделать, по крайней мере официально. Теперь, когда Авиньон наконец-то издал официальный указ относительно учения спиритуалов, они заявили о своей готовности подчиниться. Более того, они даже предвосхитили решение Святого Престола. В мае того же года в Мессине был созван Парламент, и высшее духовенство воспользовалось этим, чтобы объявить о перемене своего мнения в отношении поддержки спиритуалов. По их словам, защищать традиционные церковные права — это одно дело, а выступать против провозглашенных церковью доктрин — совсем другое. Как пишет один из очевидцев: "знатные люди в Мессине сказали (королю), что готовы вынести за него все, кроме клейма еретиков". Обвинение в ереси, если бы оно прозвучало, вызвало бы крестовый поход против королевства, а ресурсы острова и так были напряжены до предела. Поэтому Парламент изменил курс и приказал арестовать спиритуалов и без промедления депортировать их в Тунис, где ал-Лихьяни уже согласился принять их с миром при условии, что они воздержатся от проповедей^[468].

Специфика этого уведомления представляет большой интерес. Во-первых, примечательна хронология событий. Это решение последовало сразу за обнародованием буллы Gloriosam ecclesiam, но к началу сессии Парламента уже были заключены соглашения с правителем Туниса о предоставлении монахам убежища. Очевидно, Парламент всерьез воспринял подразумеваемую угрозу карательного крестового похода, поскольку за прошедшие месяцы было достаточно времени для подготовки сил вторжения, а сезон мореплавания вступал в свой разгар. Не успел Парламент принять решение, как в Авиньон отправилось срочное посольство, чтобы сообщить об этом понтифику. Иоанн XXII приветствовал эту новость и вознаградил сицилийцев, приказав отвести анжуйских рейдеров, которые уже больше года нападали на северное побережье острова^[469]. Во-вторых, монахи, отправленные в Тунис, разместились на одном корабле — териде (terida). Это были далеко не самые крупные корабли ходившие по Средиземному морю, большинство галер и коггов были значительно больше. Используемые в основном для сопровождения галер и коггов в дальних плаваниях, а также для прибрежных перевозок или рыболовства, средние териды в XIV веке вмещали от тридцати до сорока человек, а длительность плавания, например, из Мессины в Тунис, могла достигать недели. Если учесть численность экипажа и предположить, что часть корабля была загружена товарами для торговли, то маловероятно, что все монахи, которых, согласно источникам, к 1317 году было не менее пятидесяти, подверглись депортации. Скорее всего, на корабле находились те, кто сам захотел перебраться в Северную Африку, а многие другие остались на Сицилии — либо для того, чтобы скрываться, либо для того, чтобы открыто продолжать свою проповедническую деятельность.

После того как сицилийцы хотя бы формально показали, что выполняют предписание Иоанна XXII, их отношения с Авиньоном ненадолго улучшились. Но это вряд ли мог надолго успокоить Папу, поэтому Парламент внезапно объявил о своем желании разрешить вопрос о калабрийских замках и согласился передать крепости в руки Церкви до тех пор, пока не будет достигнуто окончательное примирение с Неаполем. В обмен на двойной компромисс Иоанн XXII предоставил отсрочку в выплате ценза Святому Престолу, который к тому времени составлял значительную сумму^[470].

Большинство спиритуалов нашли убежище в Тунисе, но несколько человек перебрались в Неаполь, где королева Санча приняла их под свою опеку и где они, возможно, встретили в Анконе своих собратьев по евангелическому движению^[471]. Однако немалое число монахов осталось на Сицилии, скрываясь под новыми одеждами и полагаясь в своей безопасности на покровительство местного духовенства и населения. В частности, убежищем для спиритуалов послужили такие монастыри, как Санта-Мария-Неморис-Клауза, близ Патерно, и Сан-Плачидо-ди-Калонеро-Веккьо, в Скалетта-Дзанклеа^[472]. Скалетта-Дзанклеа, хотя и находилась недалеко от побережья, была хорошо защищена от внешнего нападения. К замку XIII века, расположенному прямо под Монте-Поверелло, одной из самых высоких точек горной цепи Пелоритани, можно было подойти, да и сейчас можно подойти, только по единственной узкой дороге, которая тянулась вверх от побережья в точке, находящейся примерно в пятнадцати километрах от Мессины. Патерно, расположенный в двадцати километрах к северо-западу от Катании у основания горы Этна, был еще более укрепленным местом, занимая обширный выступ под замком XIII века постройки, с которой просматривается вся долина реки Симето. Любой, кто приближался к городу, мог быть немедленно замечен, что оставляло более чем достаточно времени для того, чтобы спрятать всех евангелистов в подготовленных укрытиях или за пределами города.

Другие монастыри были построены специально для укрытия евангелистов. Например, монастырь Санта-Мария-дель-Боско-ди-Калатамауро был заселен группой евангелистов еще в 1308 году. Епископ Бертольдо из Агридженто 22 июня 1309 года освятил там церковь. После буллы Gloriosam ecclesiam и приказа об изгнании в 1317 году эта церковь стала главным убежищем для оставшихся спиритуалов и фактически получила еще большую поддержку Бертольдо, который возвел церковь в статус приората (по бенедиктинскому уставу) и назначил одного из первых тосканских беженцев, Джованни Кастеллуччо, ее первым приором^[473]. Народная поддержка монастыря Санта-Мария-дель-Боско-ди-Калатамауро была очень широкой, а королевский magister rationalise, Маттео Склафани, по сообщениям, был в числе самых щедрых его покровителей^[474]. Среди евангелистов, нашедших там убежище, было, судя по именам, немало сицилийцев, что позволяет предположить, что монахам удалось обратить в свою веру по крайней мере некоторых из своих покровителей^[475].