Глава 5.

Вопросы религии

Церковная жизнь, отношения церкви с государством и народное благочестие на Сицилии в царствование Федериго протекали в условиях сильного и противоборствующего давления: местных церквей, подпитываемых соперничеством приходов; далекого и презираемого папства, стремящегося утвердить свой духовный авторитет и восстановить церковную дисциплину; короля, жаждущего продвинуть своих союзников и расширить свою политической поддержку, одновременно развивая свой евангелический план очищения королевства и неграмотного населения, разрывавшегося между своей пылкой набожностью, смятением из-за широко распространенной гетеродоксии и растущей враждебностью к клерикальной власти^[383]. Духовенство, особенно высшие прелаты, больше всего выигрывало от установления мира. Они традиционно оказывали всепроникающее влияние на повседневную сицилийскую жизнь. В совокупности они представляли собой группу одних из крупнейших землевладельцев королевства, с меньшими по количеству, но территориально более крупными владениями в Валь-ди-Мазара (где местами еще сохранилось зависимое крестьянство), и с более многочисленными, но меньшими владениями в двух восточных валли. Благодаря своим обширным привилегиям церкви занимали видное место в торговле и коммерции, имея ряд выгодных монополий на такие промыслы, как ловля тунца в гавани Чефалу^[384]. Эти активы сильно пострадали от рук анжуйцев до 1282 года и от рук баронов после, что заставило Церковь рассматривать себя как оскорбленный и пошатнувшийся оплот стабильного общества. Таким образом, когда высшие прелаты одобрили воцарение Каталонской династии, и особенно спорное наследование Федериго за Хайме, они приобрели (по крайней мере, в своем собственном сознании) ауру национальных спасителей. Следовательно, они оказались в положении, когда могли диктовать свои требования королю, то есть, были достаточно близки к этому положению, чтобы сделать такую попытку. Федериго, в свою очередь, пытался найти баланс между своей набожностью и искренним желанием относиться к Церкви с должным почтением и столь же острой потребностью заручиться благосклонностью баронов и городов, без поддержки которых он также не мог долго оставаться на троне. Распространение евангелизма, вдохновленного францисканцами-спиритуалами, привнесло в духовную жизнь островитян эмоциональную реформаторскую остроту, но еще больше осложнило отношения между верующими и духовенством, духовенством и государством, королевством и папством^[385].

Мир заключенный в Кальтабеллотте одним махом высвободил сдерживаемую два десятилетия духовную энергию населения, как знати, так и простолюдинов, поскольку папский интердикт долгое время запрещал совершать где-либо на территории Сицилии таинства, необходимые для спасения души. Более того, все сторонники каталонского режима (не говоря уже о самом режиме) неоднократно осуждались и отлучались от Церкви всеми Папами с тех пор, как 7 мая 1282 года Мартин IV впервые уподобил их толпе, призывавшей к распятию Иисуса^[386]. Как ни радовал их успех в изгнании анжуйцев, сицилийцы вряд ли могли спокойно вынести такое осуждение. Запрет на совершение таинств был полным. Хотя священники могли свободно проповедовать и устраивать коллективные молитвы (молитвы, как можно предположить, были направлены на покаяние и мольбы о милосердии), с 1282 года ни один сицилиец не был крещен, конфирмован, очищен от грехов, причащен, обвенчан или отпет священником. Иными словами, к 1302 году появилось целое поколение сицилийцев, для которых Церковь практически не играла никакого значения в их повседневной духовной жизни^[387].

Последствия этого были огромны. У пожилых сицилийцев долгое отлучение от Церкви вызвало сильное беспокойство, гнев и сомнения в себе. Хотя они не колебались или почти не колебались в своем несогласии с политикой Рима по отношению к их острову, они, тем не менее, оставались обеспокоены духовным наказанием, которое навлекало на них их восстание. Какая им была польза от обретения политической независимости, если при этом они могли погубить свои души? Годы Войны Сицилийской вечерни были наполнены подобными заботами, и мы видим их отражение в огромном количестве пожертвований, поступавших в местные церкви и монастыри. Отдавая им свое состояние, люди надеялись заручиться благосклонностью тех деятелей Церкви, чьи молитвы могли принести наибольшую пользу после снятия интердикта. Однако облегчение от того, что в 1302 году Церковь была восстановлена, неизбежно сочеталось с затаенной обидой на несправедливое и жестокое обращение с ними в прошлом. Это недовольство, как мы увидим, легко вылилось в рьяный, а иногда и яростный антиклерикализм. На более молодых сицилийцах интердикт сказался по другому. Они достигли зрелого возраста с верой, не менее жизненно важной, чем вера их родителей; но их вера в силу необходимости была сосредоточена на проповеди, молитве и покаянии, а не на послушании церковным иерархам. Было бы ошибкой преувеличивать качество их народного благочестия, поскольку это все еще были преданные, хотя и мятежные верующие, которые дорожили католической традицией, как они ее понимали. Однако тот факт, что они выросли вне церковной жизни, означал, что среди них существовала общая, хоть и не всеобщая, тенденция рассматривать духовенство и его роль в новом свете, что позволяло легче игнорировать церковный авторитет, когда это казалось предпочтительным, и легче открыто противостоять ему, когда это казалось необходимым. Таким образом, священники, епископы и архиепископы королевства столкнулись в городах как с буйной, молодой и непостоянной паствой, которая в разных ситуациях могла как противостоять духовенству, так его и поддерживать (и принять антиклерикализм по религиозным, а не политическим причинам), так и с более пожилой группой верующих, у которых облегчение от снятия интердикта сочеталось с обидой от перенесенных тягот, и которые чувствовали, что им предстоит простить столько же, сколько и быть прощенными.

Еще больше осложняло плавное возобновление традиционной религиозной жизни то, что по всему королевству ощущалась острая нехватка квалифицированных священников, так как рукоположения не проводились уже двадцать лет. Вакантные приходы буквально усеивали сельскую местность, оставляя без духовного окормления даже те места, которые наиболее горячо желали вернуться к церковным традициям. Таким образом, для того чтобы духовенство вернулось к своей предвесенней роли в обществе, оно должно было с большим рвением заняться пополнением своих рядов и восстановлением церковной структуры, которая была так изрядно потрепана двумя десятилетиями войны. Одним словом, организованная религиозная жизнь вступила в период не только необычайных возможностей но и проблем.

Структура Церкви Сицилии состояла из трех архиепископств (Мессина, Монреале, Палермо) и семи епископств (Агридженто, Катания, Чефалу, Липари-Патти, Мальта, Мадзара, Сиракузы). Необходимо представлять точные границы этих епархий, поскольку большая часть проблем, с которыми столкнулся король после после заключения мира, напрямую вытекали из столкновений между зонами власти отдельных церквей и коммерческими интересами. Наиболее легко определить епархию Мадзары. Ее граница проходила по рекам Беличе и Ято и простиралась на восток до места, где эти реки сближались друг с другом в районе главной дороги из Палермо в Корлеоне. Главными городами епархии, помимо самого кафедрального центра, были Трапани, Монте-Сан-Джулиано, Алькамо, Салеми и Марсала; под ее юрисдикцию также подпадал остров Пантеллерия (важный район производства хлопка и ловли тунца). Границы епископства Агридженто, расположенного южнее, определить сложнее. От Беличе оно простиралось по побережью до реки Сальсо, но его граница во внутренних областях острова проходила по нечеткой линии от Кальтаниссетты через Кастроново, затем изгибалась до Корлеоне, пока снова не достигала Беличе. Крупными городскими центрами здесь были Шакка, Агридженто и Ликата на побережье, и Каммарата, Прицци, Кальтаниссетта, Кастроново в глубине страны. Епархия Сиракуз была в королевстве самой большой по площади. Река Сальсо, тянувшаяся на север от Ликаты, являлась его западной границей, которая затем резко поворачивала на восток, выше Маццарино, но ниже Баррафранки, и продолжалась по линии вдоль реки Ферро до равнины под Катанией. Помимо кафедрального центра, основными городами епархии были Рагуза, Лентини, Кальтаджироне, Скордия, Августа и Модика. Далее располагалась епархия Катании, в соборной церкви которой был похоронен Федериго. Южная граница епархии проходила по реке Ферро, и уходила вглубь острова до Кастроджованни. А вот северную границу проследить сложнее. Начинаясь на побережье в нескольких километрах выше Ачиреале, граница огибала гору Этна, проходила севернее Адрано и Аджиры, а затем, возможно, через горный перевал Лаго-ди-Стело, доходила до реки Сальсо. К северу от нее, на самом остроконечном мысе острова, располагалась архиепархия Мессины. За исключением епископской кафедры в Патти (епархия которой состояла из кафедрального города и прилегающих островов Липари), юрисдикция Мессины простиралась на запад до реки Поллина, а затем на юг вдоль верхнего течения реки Сальсо. В число ее крупных городов входили Рандаццо, Троина и Никосия, а также прибрежные поселения Таормина и Милаццо. Епархия Чефалу была гораздо меньше, она простиралась неровным полукругом на тридцать километров от кафедрального центра и включала города Полицци, Кальтавутуро, Склафани и Мистрета. Оставшаяся территория острова была поделена между архиепископствами Монреале и Палермо, причем первое занимало узкую полосу земли, соединяющую Монреале, Сан-Джузеппе-Ято, Калатраси и Корлеоне, а второе — квадрант, ограниченный Термини, Какамо, Леркара, Викари и Мизильмери. С точки зрения церковных отношений, Агридженто, Мадзара и Мальта были суффраганами митрополии Палермо, так же как Чефалу и Липари-Патти находились под юрисдикцией архиепископства Мессины, а епархии Катании и Сиракуз подчинялись архиепископу Монреале^[388].