Определенная заслуга принадлежит и зарубежным связям новой элиты. Значение заморской торговли для средневековой Сицилии всегда преувеличивалось (по самой лучшей и последней оценке торговли зерном заморский экспорт составляет менее 5% от общего объема производства), но международные связи и доступ к международным системам кредитования сыграли жизненно важную роль в возвышении большинства не баронских городских элит и, таким образом, помогли обеспечить определенный доход на местных рынках^[312]. В той мере, в какой эти связи приводили торговлю на остров, она шла хорошо. Но для Россо в Мессине, Понтекороно в Корлеоне, Абателли в Палермо и для других в других местах, связи на континенте обеспечивали также вооруженную поддержку (в виде наемников и сторонников семьи) и тем самым усугубляли эпидемию коррупции и насилия^[313]. Учитывая устойчивость ксенофобии, установившейся в королевстве после 1320–1321 годов, можно предположить, что на отношение к этим людям влияли неблагоприятные последствия заключенных королевством международных союзов.

Глава 4.

Сельско-баронский мир

Феодальная Сицилия — ужасающе бедный, отсталый, аграрный мир, в котором тупые крестьяне потели на грубых полях, ухаживали за скудными посевами и жалкими стадами и склонялись под игом воинственных и жестоких владык, стоявших над законом и господствовавших над своими изолированными фьефами из безопасных горных крепостей, — вот образ, который сохранился в исторической памяти. Здесь мы видим предполагаемую отсталость Сицилии в самом полном и ужасном ее проявлении. Но этот образ — карикатура. После двадцати лет страданий, как только установился мир, сельская — баронская — Сицилия забурлила новой удивительной жизнью и творчески приспособилась к ряду потрясений в своей экономической и социальной организации. Конечно, нищета и насилие были частью сельской жизни, особенно в Валь-ди-Мазара, но было бы ошибкой считать распространенный образ точным отражением истинной картины. В период с 1302 по 1311 год феодальный сектор королевства процветал не меньше, чем быстро растущие города, и демонстрировал сопоставимый, хотя и несколько меньший, энтузиазм в отношении многих духовных и политических идей, исходящих от королевского двора. Однако совокупность бедствий, вызванных трехлетней засухой и решением Парламента вступить в союз с Генрихом VII и североитальянскими гибеллинами, стала, как и для городов, решающим переломным моментом в судьбе феодального мира. Экономический спад заставил десятки тысяч крестьян и деревенских ремесленников покинуть свои дома, а у их баронов не хватало рабочей силы, чтобы попытаться оправиться от кризиса. С самого начала бароны принимали новый режим неохотно и осторожно, и есть некоторые свидетельства того, что уступки, сделанные им в 1296 году, в сочетании с процветанием, наступившим после заключения мира, несколько смягчили их сопротивление, вплоть до того, что некоторые из крупных землевладельцев, очевидно, стали искренними сторонниками королевского двора. Но по мнению мелкого дворянства этот двор, с его чуждыми обычаями каталонцев, торговлей и политическими компромиссами, заслуживал не большей лояльности, чем за нее платили. Они считали такие события, как союз с гибеллинами, приобретение Афинского герцогства и принятие францисканского спиритуализма, своевольными и своекорыстными решениями, которые хоть и непреднамеренно, но верно подрывали великое дело борьбы за независимость Сицилии. Зачем было поддерживать режим, который привел страну к таким бедам? Дворяне считали, что остров в очередной раз предали и единственное, что можно было сделать сейчас, это то, что следовало делать всегда: предпринять все необходимые действия, чтобы защитить себя и свою семью. Экономическая интеграция и политическое единство для королевства в целом ничего не значили по сравнению с даже жестоко навязанной стабильностью на местном уровне. Поэтому непримиримость дворянства и его порой безжалостный отказ подчиняться чьим-либо законам, кроме своих собственных, и проклинать последствия были в равной степени как реакцией на распад королевства, так и его причиной. Но прежде чем выносить суждение о феодальном мире, мы должны осознать масштабы изменений и проблем, с которыми он столкнулся^[314].

Феодальные законы и сельские общества, которыми они управляли, по своей природе были крайне консервативны. Основанные в теории на признании взаимной зависимости и взаимных обязательств, феодальные связи, однажды установившись, претерпевали качественные изменения медленно и неохотно. Торжественность, сопровождавшая формальное установление каждой связи, препятствовала изменениям, поскольку феодальные отношения представляли собой разновидность клятвы, а сакральная природа клятвы не допускала временности и нововведений. Таким образом, феодальная организация внутренних земель острова, с которой столкнулся Федериго, взойдя на трон, несмотря на династические потрясения XIII века, мало изменилась по сравнению с нормандскими временами. Изменились названия, но не основные структуры жизни.

Нормандское завоевание представляло собой реальный и фундаментальный сдвиг. В том, что касается распределения, владения, обработки и управления землей, нормандский период ознаменовал резкий разрыв с мусульманским прошлым. Изменения коснулись не только замены мусульманских землевладельцев на христианских, но и самой организации и атмосферы сельского мира. За исключением того, что мусульмане продолжали выращивать такие культуры, как цитрусовые, и сохранили арабские географические названия (Кальтавутуро = Калькат 'Абу Таур, или "крепость Абу Таур"), исламский сельский уклад в основном исчез, хотя арабские поселки в 1250 году все еще существовали возле Сутеры (отдаленного места, расположенного среди унылых выступов сернистой породы). Перестав быть независимыми владениями мусульманских вождей (ка'идов), сельские земли были распределены между небольшой, но сплоченной группой завоевателей-крестоносцев, которые принесли с собой представления о своих обязательствах перед высшими силами, отношениях с подчиненными и правах, торговых или политических, на подвластные им территории. Независимо настроенные, имевшие за плечами давнюю традицию непоколебимого бунтарства, они с самого начала считали себя самостоятельными державами, неохотно платили налоги, выполняли феодальные повинности только тогда, когда этого нельзя было избежать, и обладали практически деспотической властью в своих фьефах, населенных мусульманами.

У нормандских королей, конечно, были свои представления о правах и обязанностях. Лоскутный характер их завоеваний и многоязычие королевства, включавшего южную Италию, породили любопытную смесь идей о природе монархии, почерпнутых более или менее в равной степени из северофранцузских, византийских, мусульманских и папских источников^[315]. "Omnes possessiones regni mei meae sunt" ("Все земли моего королевства принадлежат мне"), как выразился Рожер II, точно подводя итог. Все королевство стало личным владением короля, с которым он мог поступать по своему усмотрению, не отчитываясь ни перед какой высшей властью и не оправдываясь ни перед кем из своих подданных. Рожер и его преемники причудливо считали себя потомками древнегреческих тиранов Сиракуз и даже чеканили монеты по образцу древних. Король был источником всех законов, но в то же время стоял абсолютно над ними. "Никто не может оспаривать решения или указы короля, ибо оспаривать его решения… равносильно святотатству".

До тех пор пока владельцы фьефов платили феодальные подати и не переходили к открытому неповиновению, отношения между баронами и короной оставались в целом стабильными. Это объяснялось тем, что повседневная жизнь баронства находилась вне пределов досягаемости короля. Жизнь крестьянского большинства подчинялась местным обычаям и законам, многонациональный состав населения означал, что для всего королевства не существовало центральной, стандартизированной правовой структуры. Бароны управляли подвластными им территориями в соответствии с местными обычаями, выступая в роли верховных арбитров добра и зла.