Вулкан продолжал извергаться еще более двух недель. Раскаленные потоки лавы и землетрясения разрушали здание за зданием. Паника, охватившая Катанию, усиливалась с каждым днем, как вдруг, словно подтверждая опасения, что апокалипсис наконец-то наступил, 15 июля произошло затмение солнца. Сам Специале наблюдал за ним, как он рассказывает, с каким-то жутким восхищением. После затмения все еще извергалась лава и бушевал огонь.

Когда я наблюдал за огнем и видел тысячи пылающих камней, которые срывались с горы, страшное землетрясение потрясло всю землю, и она разверзлась с той и с другой стороны… (Лава) наконец разделилась на три основных потока, два из которых устремились на восток, принеся великие беды по всему району Ачи… а третий устремился к пределам Катании.

Королева Элеонора, оказавшаяся в Катании в это время, возглавила процессию вокруг городских стен с мощами Святой Агаты, покровительницы города. Извержение становилось все сильнее и страшнее, и облака сернистого газа и пепла заволокли небо. Выпавший на землю пепел был настолько густым, что вся рыба в нескольких близлежащих реках погибла, а вся равнина под городом (его сельскохозяйственные угодья) оказалась под ним погребена. Однако Святая Агата спасла свой город, поскольку поток лавы остановился прямо перед городскими воротами. Тем не менее, сотни людей погибли, в том числе некоторые, по словам Специале, были "захвачены демонами, которые, как проповедовали многие люди того времени, вселялись в тела людей", а большая часть сельскохозяйственной и производственной базы региона исчезла^[148]. Но и это был еще не конец. Этна, которая до этого извергалась только в 1323 году (взрыв, осыпавший пеплом даже Мальту), взорвалась еще раз в 1333 году. Это извержение не было столь сильным, как в 1329 году, но оно во многом подтвердило опасения по поводу божественного гнева и уничтожило многие поля и виноградники, которые местные фермеры успели за это время воссоздать.

Разорение равнины Катании, каким бы драматичным оно ни было, не положило конец бедствиям последних лет жизни Федериго. Последнее и самое мрачное наследие его царствования только тогда выходило на первый план. "Настал момент, — писал Специале вскоре после завершения описания извержения вулкана, — когда необходимо описать поход Джованни Кьяромонте, графа де Модика, против Сицилии и рассказать о последующей войне… которая стала причиной опустошения [этой земли] и гибели стольких людей"^[149]. Война, о которой говорит хронист, это вендетта, разразившаяся между семьями Кьяромонте и Вентимилья, потрясающе ожесточенная и кровавая вражда, которая быстро переросла в полномасштабную войну между баронами. Эта война продолжалась до конца XIV века, и когда она наконец закончилась в 1395 году с коронацией Мартина I, сельская местность Сицилии во многих местах представляла собой испепеленную пустошь. Вендетты обладают особой свирепостью, и в данном конкретном случае к спору о семейной чести добавился элемент корыстного патриотизма, классовой борьбы и противостояния местных жителей с иностранцами, что привело к такой жестокости, какой Сицилия не видела со времен Сицилийской вечерни, когда разъяренные толпы разрывали людей на части только из-за их языкового акцента. Новая война баронов, по словам Джованни Виллани, велась "словно дикими зверями", которые на пике жестокости не стеснялись морить голодом целые города, разрушать акведуки и ирригационные сети, превратив одни долины в пыльные пустоши, а другие — в малярийные болота^[150].

Разочарование, лежавшее в основе этой жестокости, было вызвано постоянным подрывом экономического и социального положения баронов после 1311 года, но особенно восстания были связаны с международными проблемами королевства. Все началось с заключения двух браков. В начале 1316 года внебрачная дочь короля, Элеонора, была выдана замуж за Джованни Кьяромонте II, 10-летнего сына Манфреди Кьяромонте, графа де Модика, а также королевского сенешаля. В предыдущем году сестра юного Джованни Констанция вышла замуж за Франческо Вентимилья, графа Джераче и вместе с Манфреди одного из самых богатых и знатных аристократов королевства. Но Франческо содержал любовницу, и от нее у него было "множество детей", которых он так любил, что, видимо, не желал иметь законных отпрысков, которые могли бы их оттеснить от наследования. Констанция "стала чужой в его спальне", и вскоре Франческо начал судебную тяжбу, чтобы добиться аннулирования своего брака (на каком основании — неясно) и узаконивания своих бастардов — и обе эти цели были им достигнуты благодаря связям при папском дворе, куда аристократ ездил с правительственным посольством в 1318 году. Отказ от его сестры возмутил Джованни, который стал графом Модики после смерти Манфреди в 1321 году. Он обратился к королю Федериго, своему тестю, за правосудием, но когда король отказался принять меры против Вентимилья, Джованни, в душе которого "кипели великие бури гнева", покинул Сицилию и поступил на службу к Людвигу Баварскому в Германии, где и оставался в течение нескольких лет^[151].

В изгнании Джованни лелеял свою обиду, пока та не превратился в навязчивую идею. Его страдания усугублялись тем, что его враг Вентимилья, хотя и пострадал от упадка, в который попала вся Сицилия, никогда не терял благосклонности короля или власти в правительстве. Более того, Вентимилья казался неуязвимым для любой критики или попыток подорвать его главенствующее положение в обществе. Наконец, не выдержав, Джованни вернулся с отрядом немецких наемников и стал рыскать по улицам Палермо, пока не встретил Франческо, которого они сбили с ног, но не смогли убить. Джованни и его люди поспешили в свои горные крепости и созвали сторонников своего дела, пообещав им помощь германского императорского двора. Теперь это было движение против неэффективного, коррумпированного и несправедливого иностранного правительства, а также против конкурирующей дворянской семьи, очерненной как лизоблюды монархии. Эта помощь из Германии, разумеется, так и не прибыла, поскольку у Людвига были другие приоритеты (кроме того, Федериго был полезным источником кораблей и людей для североитальянских гибеллинов). Джованни и его сторонники, столкнувшись с нарастающей против них кампанией, решили снова покинуть остров, а его земли были быстро конфискованы правительством. Отказавшись от связей с императорским двором, Джованни и его сторонники перешли на сторону анжуйцев, что вызвало обвинения в измене, встречные обвинения, цепь восстаний и репрессий, и к вящему удовольствию неаполитанского двора к 1335 году была подготовлена почва для разрушительной междоусобной войны^[152]. Опасность была настолько велика, что Федериго неожиданно добавил к своему завещанию кодицил, в котором говорилось, что в слишком вероятном случае, если он и вся его семья погибнут в войне, трон должен перейти к Альфонсо Арагонскому^[153].

Полномасштабная война между баронами началась после смерти Федериго, и все стороны совершали бесчисленные злодеяния. Но важно признать, что и эта трагедия была обязана своим зарождением международным проблемам Сицилии. Упадок экономики с середины царствования привел к огромным лишениям для класса землевладельцев, чья земельная рента и доходы от сельского хозяйства стремительно падали, что открыло путь как для их озлобления против городов (куда бежали их крестьяне, и где были другие экономические возможности защищенные обширными привилегиями) и против правящей каталонской элиты, так и для их возможности увеличить свою власть в горных районах. В конце концов, сам Федериго, возможно, неохотно, но последовательно, дал им возможность вырасти в более сильную и независимую группу, отменив запрет на субинфедерацию, предоставив им уголовную и гражданскую юрисдикцию (merum et mixtum imperium) в своих владениях и, наконец, назначив многих из них на военные должности в городах, которые они так презирали. Чем больше приходила в упадок сицилийская жизнь, тем больше бароны имели возможность доминировать в обществе и сваливать вину за расширяющиеся проблемы на правительство. А связи короля с гибеллинами на континенте послужили для Джованни Кьяромонте и его людей удобным оправданием для обращения к германскому императору как номинальному господину непокорного монарха. Когда Людвиг не оправдал ожиданий Джованни, возмущение и разочарование последнего были настолько велики, что он был готов, по крайней мере временно, отстаивать интересы Анжуйского дома как законных государей. То, что так много представителей сицилийской элиты рассматривали возможность возобновления анжуйских претензий на королевство (пусть даже в качестве тактической меры) красноречиво говорит об ужасающих масштабах упадка Сицилии к моменту смерти Федериго.