В итоге приобретение Афинского герцогства принесло Сицилии только убытки, укрепив решимость ее врагов противостоять ей на всех фронтах. В конце концов, вся борьба за контроль над Сицилией была в значительной степени борьбой за базу, с которой можно было закрепиться на Востоке, и анжуйцы и папство справедливо опасались, что процветающая, мирная Сицилия сделает невозможным возвращение герцогства наследникам прежнего владельца, так же как процветающее, сильное герцогство затруднит усилия по отвоеванию Сицилии. Хотя многие из принятых решений были откровенно глупыми, например, развязанный Альфонсо-Фадрике конфликт с венецианцами на Негропонте или продолжение союза герцогства с турками (что вызвало ожидаемую реакцию Авиньона), в целом сицилийцев мало в чем можно было упрекнуть. Здравый смысл диктовал избавиться от ставших обузой после мира в Кальтабеллотте наемников и если бы византийцы не предали Каталонскую компанию, ее первые успехи в борьбе с турками, вполне могли бы привести к существенному оживлению крестоносного движения в Леванте и завоевать для Федериго определенный авторитет у папства. После установления мира отношение к греческому населению было относительно благосклонным, о чем свидетельствует не только эмиграция греков на Сицилию, но и тот факт, что практически никто из местного населения не выступил на помощь анжуйским крестоносцам в 1331–1332 или 1334–1335 годах, когда это, скорее всего, привело бы к изгнанию Каталонской компании. Коммерческая выгода, вызванная притоком греческих рабов на сицилийские рынки, была сдержана, как мы увидим позже, евангелическими попытками изменить и смягчить практику рабства, обеспечить более гуманное обращение с рабами и облегчить получение свободы тем, кто был в рабство продан. Но невозможность сколько-нибудь значительной торговли между королевством и герцогством (из-за упадка производства и потери рынков сбыта), а также наложенные венецианцами ограничения на пиратскую деятельность герцогства как плата за политический нейтралитет Республики, в конечном итоге привели к тому, что герцогство стало для Сицилии скорее бременем, чем благом, сателлитом, который мог держаться на плаву только за счет постоянного истощения королевско-герцогского домена.

Однако в момент создания герцогства ни один из этих пагубных эффектов не предвиделся. В 1311–1312 годах, после десяти лет мира, когда сицилийская экономика была в основном восстановлена, когда правительства королевства и городов стали стабильными и когда Арагонская корона, казалось, (в очередной раз) была готова начать свою кампанию на Сардинии, казалось, что настало время для последнего шага на пути к свободной конфедерации и доминированию в Средиземноморье.  Казалось, что на всех фронтах главные соперники сицилийцев отступали или, по крайней мере, перешли к обороне. И именно в этот момент Сицилия заключила союз с германским императором Генрихом VII.

III. Все рушится: 1313–1337 годы

Это стало поворотным моментом царствования Федериго, по крайней мере, с точки зрения политической судьбы королевства. С того момента, как Сицилия оказалась втянута в более масштабный конфликт гвельфов и гибеллинов, она столкнулась не только с активным противодействием Авиньона и Неаполя, но и всех гвельфских североитальянских коммун — государств, которые, хотя и были долгое время энергичными торговыми соперниками сицилийцев и неаполитанцев, не проявляли прямого интереса к политической борьбе, охватившей Меццоджорно. Но, открыто встав на сторону гибеллинов, Сицилия полностью изменила ситуацию. Отныне у анжуйцев в лице их союзников-гвельфов появились значительно большие ресурсы доходов, кредитов и рабочей силы, а сицилийские купцы потеряли большую часть того, что они имели на североитальянских рынках, что оказало негативное влияние на экономику. В период между 1298 и 1310 годами не менее 50% задокументированной внешней торговли Сицилии приходилось на Северную Италию (Геную, Пизу и Флоренцию, находившихся на момент заключения договора с Генрихом VII под контролем гвельфов). Из-за скудости источников ситуация сложившаяся в последующие девять лет точно не известна, но между 1319 годом и смертью Федериго объем торговли с этими городами сократился до 18% от всего экспорта (общий объем торговли также резко упал)^[118]. Бремя этого краха особенно сильно ударило по Валь-ди-Мазара, главному зернопроизводящему региону, и должно быть объясняет значительное его убыль населения. В период с 1298 по 1310 год торговые суда из Северной Италии составляли 40% всех судов, заходивших в порты Валь-ди-Мазара, но в последующий период их количество упало до 25%^[119].

Объявление войны своим важнейшим торговым партнерам, как это сделали сицилийцы, перейдя на сторону императора, стало поступком, требующим объяснений, и правительство приложило немало усилий, чтобы объясниться с теми, кого это решение затронуло больше всего: городскими купцами, фермерами, баронами, каталонскими кредиторами и королем Хайме. Что делает союз с Генрихом столь озадачивающим, так это тот факт, что это было всенародным решением. В Парламенте не прозвучало никаких возражений, а ведь именно он имел исключительное право заключать такой союз. Нет также свидетельств сопротивления этому союзу и на местном уровне. На протяжении 1311 и 1312 годов, даже когда все масштабы неурожая становились очевидными, сицилийцы по всему острову верили, что договор с Империей был благом, необходимостью и своего рода спасением. Было ли их евангелистское чувство судьбы настолько сильным, что они готовы были действовать вопреки собственным интересам? Ответ на этот вопрос несколько сложнее. Чтобы понять мотивы сицилийцев, мы должны сначала рассмотреть существовавшие варианты. Какие реальные альтернативы у них были, учитывая конкретные условия того времени?

Многие жители Италии начала XIV века, в том числе и Данте, с надеждой ждали от Генриха VII восстановления порядка на полуострове, видя в нем первую со времен Манфреда, и, возможно, последнюю, на которую можно было надеяться, фигуру, способную сместить Анжуйскую династию^[120]. Они считали, что пока французы владеют югом полуострова, североитальянские гвельфы могут рассчитывать на их помощь и продолжать теснить гибеллинов, и пока в Италии бушуют распри, папство будет оставаться в изгнании в Авиньоне, где оно неизбежно все сильнее погрязнет в светских делах, и не будет уделять внимания духовным нуждам Европы. Эти чувства могли быть оправданы или нет, но многие придерживались именно такой точки зрения. Таково традиционное объяснение внезапной преданности Сицилии имперской идеологии^[121]. Этому есть некоторое оправдание, учитывая историческую связь Сицилии с династией Гогенштауфенов, и особенно когда мы имеем слова самого Федериго, провозгласившего, что "поскольку все короли обязаны помогать римскому императору, как из соображений милосердия, так и из божественной справедливости… я, будучи ревностным в деле этой справедливости, предложил ему помочь добиться того, что принадлежит ему по праву… и намеревался [таким образом] воздать славу Богу, честь Святой Римской Церкви, приобрести полезную дружбу Священной Римской империи и смутить врагов Креста"^[122]. Но существовали и более практические причины.

Мир заключенный в Кальтабеллотте продержался в течение десяти лет, но несколько вопросов, оставшихся нерешенными в 1302 году, продолжали ухудшать отношения с Неаполем. Первым из них была проблема титула Федериго. По договору он был наделен титулом "король Тринакрии", а титул "король Сицилии" остался исключительно за анжуйским монархом. Поначалу анахронизм казался приемлемым компромиссом: Париж может стоить или не стоить мессы, но мир после двадцати лет войны определенно стоит греческого топонима. Некоторое время сицилийцы не беспокоились из-за нового титула своего короля, занимаясь более важными делами — наведением порядка в своем доме, но как только в 1305 году началось послевоенное восстановление и Арнольд де Виланова совершил свой судьбоносный первый визит в королевство, Федериго стал недоволен своим неудобным титулом, утверждая, что он умаляет его личное достоинство и не отражает политических реалий. Кроме того, что более важно, чувство политической и социальной общности, которое правительство пыталось укрепить на острове, вряд ли могло быть осуществимо, если королю придется призывать своих подданных объединиться в поддержку дипломатической фикции^[123]. К 1308 году королевская канцелярия начала варьировать свои формулировки, называя короля то "королем Тринакрии", то "королем острова Сицилия", а иногда просто "королем"^[124]. Когда Авиньон и Неаполь стали заявлять протесты, правительство обосновало нарушение договора в Кальтабеллотте тем, что Карл II первоначально согласился позволить Федериго выбрать либо титул "короля Тринакрии", либо "короля острова Сицилия", а когда сицилийцы выбрали последнее, Карл передумал и настоял на "Тринакрии"^[125]. Таким образом, Федериго, вопреки решительным возражениям Хайме, который не видел причин нарушать мир из-за номенклатурного вопроса, объявил недействительным свое обязательство соблюдать подложное соглашение и стал во всех внутренних документах именовать себя "королем Сицилии"^[126]. Это был не тот вопрос, из-за которого стоило рисковать началом новой войны, и он отражает ту мелочность, на которую был способен Федериго (богоизбранный спаситель христианства). Прикрываясь идеализмом, он считал, что имеет право на все, что хочет.