Встречает Рок другого, и, почти уверенный, что это именно тот, кто ему нужен, с улыбкой подходит к нему:

— Простите, мы знакомы!

— Мы? — спрашивает тот удивленно.

— Ну да, помните, когда вы были ослом…

И этот, рассвирепев, уходит оскорбленный.

Встречает Рок третьего, и вот уже нет никакого сомнения — это он, можно дать голову наотрез, что он; Рок подбегает к нему, обнимает, а тот спрашивает:

— С кем имею честь?

— Я Рок.

— Очень приятно!

— Это ты, ты? Признайся!

— Кто?

— Ах, осел, мой добрый осел. Это ты, я узнаю твои уши и походку, и спина твоя мне кажется знакомой…

Но и этот сердито фыркнул и свернул в сторону.

А Рок продолжает поиски целый день, до поздней ночи. Ищет он и на следующий день и еще целый день, пока его не сваливает усталость и он не отказывается от своего намерения, убедившись, что это напрасный труд, ибо никогда ему не узнать осла.

Вот так Рок, обладая могуществом, до которого человеку далеко, не мог отличить, кто из людей был когда-то ослом, а кто не был. С таким трудным делом не справиться никому, даже Року!

Перевод Д. Жукова.

Покойный Серафим Попович{89}

Вчера мы проводили в последний путь Серафима Поповича. На похоронах были: я, казначей господин Андрей, капитан Яков, инженер Еша и многие другие. После похорон зашли в трактир и очень долго говорили о покойном господине Серафиме. Каждый счел своим долгом что-нибудь рассказать. Инженер Еша вспоминал даже такие случаи, в которые трудно поверить, но мы не принимали это близко к сердцу, так как привыкли к тому, что Еша всегда немного перебарщивает.

Между тем все, что являлось истиной, причем истиной вполне достоверной, можно изложить в нескольких словах. Покойный Серафим был сорок шесть лет чиновником. Кем был до этого и как стал чиновником, наверное, он и сам уже не помнил. Тридцать два года он служил архивариусом в окружном управлении, вел протоколы, работал регистратором и одно время был даже кассиром. Дважды его хотели назначить референтом, но убедились, что у него нет к этому никаких способностей. Он был чиновником до мозга костей. Каждый волосок на его голове был чиновником. Когда он шел, то был озабочен тем, чтобы идти по-чиновничьи; если ел, то старался есть по-чиновничьи, и даже когда был один в комнате, любую мысль, которая казалась ему недостойной чиновника, решительно отгонял от себя.

На его могиле со спокойной совестью можно было бы написать: «Настоящий чиновник».

Бедняга разучился даже разговаривать по-человечески с людьми и говорил только языком официальных документов. Он позабыл все фразы обычного разговора и настолько сжился с канцелярским языком, что над ним из-за этого часто подсмеивались.

Встретишь его, бывало, на улице и спросишь:

— Ну как, господин Серафим, поживаете?

А он поднимет брови, сдвинет очки на лоб и отвечает:

— В ответ на наш вопрос — благодарю, здоров.

Потом немного подумает и продолжит:

— В связи с предыдущим моим ответом на ваш вопрос могу вам сообщить, что меня несколько беспокоит насморк.

Купит, например, что-нибудь на рынке, отдаст мальчику, чтобы тот отнес домой, и обязательно скажет:

— Поручаю тебе доставить эти покупки моей жене с тем, чтобы она по получении их надлежащим образом известила меня об этом.

Так примерно рассказывал инженер Еша, и, хотя он немного преувеличивал, все, в общем, соответствовало действительности. В этом я и сам имел случай убедиться.

Я бывал в доме покойного. Он давно уже похоронил жену и жил вместе со своим сыном, практикантом уездной канцелярии, жил тихо и мирно, как живут пенсионеры.

Когда его перевели на пенсию, о чем он и сам просил, он все же очень опечалился. Ничего не было для него тяжелее, чем расстаться с канцелярией. Он настолько полюбил делопроизводство, что попросил господина начальника подарить ему на память линейку, которой пользовался ровно шестнадцать лет.

Первые дни жизни на пенсии господин Серафим был очень удручен: вставал рано, как и прежде, одевался и с беспокойством поглядывал на часы, боясь опоздать на работу, а когда выходил на улицу и вспоминал, что ему уже некуда идти и нечего делать, со слезами на глазах возвращался домой, вставал у окна и смотрел — смотрел, как идут в канцелярию чиновники, и думал: «Счастливые!»

Наконец, когда тоска по канцелярии совсем извела его, он нашел лекарство: завел канцелярию у себя дома и стал управлять своим хозяйством совершенно по-чиновничьи.

В его спальне, кроме кровати, шкафа, вешалки и клетки с птицей между окнами, стояла длинная скамья, на которой лежали теперь три открытых конторских книги. На большом столе в комнате всегда лежали бумага, чернильница, перья, линейки и тут же уже известная «шестнадцатилетняя» линейка. За столом сидел он, сухощавый, с зеленоватыми глазами, мерцающими сквозь толстые стекла очков, всегда гладко выбритый, в чистом белом жилете.

В этой странной канцелярии каждому прежде всего бросался в глаза висящий на стене большой лист бумаги, на котором крупными буквами было написано: «Правила внутреннего распорядка». А вот несколько статей из этих правил:

«Ст. 1. В доме постоянно должны поддерживаться чистота и порядок.

Ст. 2. В любой части дома плевать на пол запрещается.

Ст. 3. Слуги не должны ссориться в доме и вступать в пререкания, если я делаю замечание.

Ст. 4. Ворота надлежит закрывать каждый вечер в восемь часов, а открывать утром только по моему приказу.

Ст. 5. Мой сын должен приходить домой не позже девяти часов вечера.

Ст. 6. Служанка Ката должна представлять отчет о расходах на рынке каждый день в девять часов утра.

Ст. 7. Каждую субботу до полудня в доме должно быть все вымыто и убрано. Двор убирается так же, как и помещения».

В этих правилах, насчитывавших тридцать две статьи, было много других указаний, а самим правилам был присвоен «входящий номер 19», и скреплены они были подписью: «Глава дома Серафим Попович».

Помимо этих правил, господин Серафим ежедневно издавал особые приказы, требовал объяснений, составлял проекты, вел записи в журналах входящих и исходящих бумаг, так что всегда был занят по горло.

Так, например, приходит служанка Ката и говорит:

— Сударь, намедни ветром в кухне два окна разбило.

— Хорошо, знаю, видел! — отвечает Серафим, берет лист бумаги и пишет следующее:

«Сегодня пришла Ката и заявила, что на кухне ветром разбиты два окна. Так как я лично удостоверился в этом непосредственно на месте, как и в том, что здесь нет никакой вины Каты, и так как действительно необходимо застеклить эти два окна, ибо в противном случае Ката очень быстро схватит простуду, принимаю решение: сегодня же позвать стекольщика Мату, чтобы он в срок от двух до трех часов вставил на кухне стекла и представил мне счет к оплате. Решение сообщить Кате для исполнения».

Затем открывает журнал входящих бумаг, записывает решение под номером 114, вносит в регистр и отдает распоряжение о выполнении решения.

Или, например, приходит Ката и говорит:

— Капуста сейчас дешевая, надо бы купить сразу сто кочанов и заготовить на зиму.

Он, разумеется, тут же берет бумагу, принимает решение приобрести капусту и «засолить, как положено», присваивает номер бумаге и вносит ее в регистр.

Любопытно ознакомиться с этим регистром. Он выглядит примерно так:

«Капуста — см. Припасы на зиму.

Маринованный перец — см. Припасы на зиму.

Окна, ремонт — 114.

Припасы на зиму — 74, 92, 109, 126, 127, 128.

Замка ремонт — 12.

Кутежи моего сына — 7, 9, 21, 43, 52, 62, 69, 71, 72, 73, 84, 102, 111, 129, 131.

Окорок купленный — 32.

Лук репчатый — см. Припасы на зиму.

Горшок — см. Ката.

Жалованье Каты — 49.

Ката разбила горшок — 37.