Дух живительный и юный Влился в грудь мою, — Строю заново я струны, Верю и пою.

21 февраля 1903

*

Неужели это была ты — В сером платье Робкая девочка на площадке вагона — Моя невеста! Помню, как оба тонули мы в первом объятьи, Жестоком до стона, Были безумны и святы мечты. Пели удары колес. Вереницы берез, Качаясь, глядели в окно, Вечер осенний померк незаметно, и на небе было темно.

В поздний безмолвный час Я сидел одиноко. Странно дрожал за стеклом раздражающий газ. Думы дрожали, как газ, раздражающе тоже. Я жаждал упрека. О, если б предстал мне таинственный Кто-то И тайну открыл мне пророческой, внутренней дрожи, Чего я боюсь в этот поздний обманчивый час. О, если б предстал мне таинственный Кто-то И властно позвал бы меня для отчета.

Что женщина? – Мать, принявшая в лоно, — Чтобы длить бесконечно преемственность сил. Вы пестры, миражи бытия: рождений, падений, могил – Женщина – некий сосуд драгоценный, Тайну таящий во мгле сокровенной. Женщина – путь до глубин божества. Женщина – мир естества, Его золотая корона. Свята, свята ее жизнь, дающее лоно.

Но мы? В нас не все ли – стремленье вовне, из предела? Разве не мы Природу наполнили звуками слова? В дымной пропасти тьмы, Где дышит и движется тело. Нам разве не душно? Мы жаждем иного, В вечном стремленьи идем и идем до предела, Кажется, близки мы к области звездной. Миг – и повиснем в полете над бездной, Вдруг снова, влеченью земному послушны, Падаем в душные пропасти тьмы.

А есть красота. В звуках, в красках, в линиях, в теле, В обнаженности женственной. Жажда ее не в одной крови разлита, Это не жажда веселий. Ее поток благоденственный В тайных глубинах шумит, Струя его сладко чиста, Он вечной божественной влагой поит. Да, есть на земле красота.

Или мы крылья у птицы? И нам суждено Метаться к гробнице от старой гробницы? И нам суждено Только взаимным усильем весь путь побороть? Только вдвоем долететь до свержения уз? Церковь венчает как святость союз Двух осужденных сердец. – Примем ли мы, как тяжелое бремя, венец? Да, людям дано только вдвоем этот путь побороть. Слава тебе, освященная плоть!

Ночь незаметно погасла, и свет набегал на окно. Я сидел одиноко. Дрожал за стеклом замирающий газ. Был светлым и утренним час, И город вечерний остался далеко. Я знаю. Я в зеркале видел всю душу мою, Все, чему верю, и все, что люблю. Там нет проклятья. Как теплым волнам, я отдамся душистому маю, Пусть будут безумны и святы мечты, Робкая девушка в сереньком платье, Да, это ты, Моя невеста.

4 марта 1902

*

Я много лгал и лицемерил, И много сотворил я зла, Но мне за то, что много верил, Мои отпустятся дела.

Я дорожил минутой каждой, И каждый час мой был порыв. Всю жизнь я жил великой жаждой, Ее в пути не утолив.

На каждый зов готов ответить, И, открывая душу всем, Не мог я в мире друга встретить И для людей остался нем.

Любви я ждал, но не изведал Ее в бездонной полноте, — Я сердце холодности предал, Я изменял своей мечте!

Тех обманул я, тех обидел, Тех погубил, – пусть вопиют! Но я искал – и это видел Тот, кто один мне – правый суд!

16 апреля 1902 Sub specie aeternitatis[337] Отселе мне видно потоков рожденье. Пушкин О, господи, какое счастье Быть художником! Самовластным, гордым, свободным, — Царем над созвучиями и образами.

Они меня оскорбляют, Какое мне дело? Я на тех бесконечных высотах, Где небо и лед, Куда и мечта о дольних заботах Не досягнет. Выше нет ничего. Небо сине. Вдалеке очертанья таких же вершин. О, как вольно дышать в беспредельной пустыне, Повторять неземное, великое слово: один!

Мне видна земля, Моря золотое пространство, Нагорий живое убранство, Распростертые низко дороги, поля.

И местами селенья, Как столбы при дороге, как на перекрестках каменья. Но мне не видно людей, Их суеты вседневной.

Я увидал бы движенья двух ратей, Падение царства, созданье столицы. Я смотрю на жизнь мной отвергнутых братии, Как смотрят на землю птицы.

Солнце! Здравствуй, солнце, мой двойник! Я люблю твой ясный дик. Как и ты, я с высоты Вижу горные хребты, И узорчатых лугов, И кипенье городов…

Ноябрь 1902

*

Я путешественник случайный, Бродяга в мире, дикий скиф, Любуюсь на земные тайны, На храм, на башню, па залив.

И медлю пред душой безвестной, Внимательно любуясь ей, Как перед статуей чудесной, Жалея покидать музей.

Ноябрь 1902

*

Да, в нашей жизни есть кумир для всех единый — То лицемерие; пред искренностью – страх! Мы все притворствуем в искусстве и в гостиной, В поступках, и в движеньях, и в словах!

Вся наша жизнь подчинена условью, И эта ложь в веках освящена. Нет, не упиться нам ни чувством, ни любовью, Ни даже горестью – до глубины, до дна!

На свете нет людей – одни пустые маски, Мы каждым взглядом лжем, мы прячем каждый крик, Расчетом и умом мы оскверняем ласки, И бережет пророк свой пафос лишь для книг!

От этой пошлости обдуманной, обычной Где можно, кроме гор и моря, отдохнуть? Где можно на людей, как есть они, взглянуть? – Там, где игорный дом, и там, где дом публичный!

Как пристани, во мгле вы выситесь, дома, Убежища для всех, кому запретно поле, В вас беспристрастие и купли и найма. В вас равенство людей и откровенность воли.

Вот мир восторженной победы и борьбы В разврате искреннем и слов и побуждений. Мы дни и месяцы актеры и рабы, Оставьте же притон для искренних мгновений!

<1902>

*

Дивный генуэзец! как нам стали понятны Твои пророческие слова: «Мир мал!» Мы взором одним озираем его От полюса до полюса — Нет больше тайн на земле!

Прежде былинка в безмерных просторах, Упорно – за веком век — Работал, боролся, вперед продвигался И своей планетой, наконец, овладел Человек.

Нет больше тайн в надземном тесном мире! Стальные иглы рельс, обвив материки, Бегут сквозь цепи Анд, бегут в степях Сибири — К верховьям Крокодиловой реки;

Земля, земля! настало время! Ты – достояние людей. Не то или другое племя, Не тот иль этот из царей, Тебя взял Человек, его спокойный гений, Его холодный ум, его упорный труд И смелый взлет безумных дерзновений! И правит скорбного Судьи бесстрастный суд.

Человек! торжествуй! и, величье познав, Увенчай себя вечным венцом! Выше радостей стань, выше слав, Будь творцом!

<1902>

*

– Пусть лобзает меня – он лобзаньем своим! Удовольствия ласк его – свыше вина. Запах риз его – ладанный дым, Как пролитое миро – его имена! Девы ради сего – возлюбили тебя! За тобой и к тебе, царь, пойду я, любя. Опаленная солнцем, лицом я смугла И прекрасна, как полы в китарских шатрах, Как завесы во храме на пышных вратах. Виноградник отца я все дни стерегла, Но сберечь не сумела я свой виноград. Где пасешь ты? скажи мне, возлюбленный брат! Где почиешь в полуденный жар, – возвести! Чтоб к друзьям твоим мне, заблудясь, не прийти.

– Если ты угадать не умела, где брат, Приходи к пастухам по следам наших стад. Кобылице моей в колеснице царя Уподоблю тебя я, подруга моя! Хороши твои щеки в серьгах золотых, Хороша твоя грудь в ожерельях твоих. Золотые подвески я дам с серебром… О, как сладостно ладаном пахнет кругом.

– Ветка мирры – мой брат – на груди у меня, В винограднике, брат мой, покойся до дня. – Ты прекрасна, сестра, – как у голубя взор. – Ты прекрасен, мой брат, – ароматен убор. – Сень над ложем у нас наклоняется вниз, Кровля ложницы – кедр, потолок – кипарис.

1902 *

Влачась по дням, при новой встрече Твержу с усталостью «люблю», Но эти взоры, миги, речи Запоминаю и ловлю.

От ночи дню передаваем, Куда-то на волнах влеком, То из-за стен дышу я раем, То за окном я внемлю гром.

Не увлечен и не печален, Но, любопытствуя везде, — В бреду пиров, в молчаньи спален, Я рад бегущей череде.

Уходят шумные мгновенья, И я дивиться вновь готов На самоцветные каменья Случайно сложенных стихов.

<1902>

*

Прими послание, о Виктор! Слагаю песнь тебе я в честь, Пусть консул я, а ты – мой ликтор, Но сходство между нами есть.