Я следил, веки сжав, как с руки краснокожего, Вся в перьях, летя, пела смерти вестунья; Я слушал, чтоб в строфы влить звука похожего Твой грохот, твой дым, в твердь, Мози-оа-Тунья!

Сто раз, нет, сто сотен, пока свое пол-лица Земля крыла в сумрак, – покой океанам! — Я белкой метался к полюсу с полюса, Вдоль всех параллелей, по всем меридианам.

Все хребты твои знаю, все пропасти в кратерах, Травы всяческих памп, всех Мальстрёмов содомы: Мой стимер, где б ни был, – в знакомых фарватерах, Мой авто – всюду гость, мой биплан – всюду дома!

И как часто, сорван с комка зеленого, Той же волей взрезал я мировое пространство, Спеша по путям светодня миллионного, Чтоб хоры светил мне кричали: «Постранствуй!»

И с Марса, с Венеры, с синего Сирия Созерцал, постигал жизнь в кругу необъятном, Где миг – мига в веках – наш Египет – Ассирия, А «я» – электрон, что покинул свой атом!

8 июля 1923 Молодость мира Лес, луга, плоскогорья – невиданной фауны… Ветер свищет по мыслям, соль с моря соря… Лук на голых лопатках, грядущие Фаусты Рыщут, где б на добычу, с осанкой царя.

В морок зорких пещер ночь уводит: с Церлинами Дон-Жуаны жмут ворох прогнившей травы. Завтра прыгать Колумбам путями орлиными, В дебрях врезать Вобанам для мамонтов рвы.

Лунь-ведун счел все луны, все цифры в Люцифере, Тайны неба колебля, – лохматый Лаплас! Вторят те ритму речи, те чертят на шифере, — Братья старшие Гете и Дюреров глаз!

Лес, луга, плоскогорья и ветер пройоденный, Будущих всех столетий крыльцо-колыбель, Где еще в гром не крылись ни Зевсы, ни Одины, — Сквозь кивот библиотек вздох бедный тебе ль?

Ветер свищет по мыслям, где медлим в трамвае мы, Где нам радио ропщут, – газетный листок… Гость неведомой флоры, преданьем срываемый, Меж авто, в пыль асфальта, спадает цветок.

14 мая 1923 Над снегом Канады Там, с угла Оттанукзгла, где снегом зарылась Канада, Тде, гигантская кукла, нос – в полюс, Америка, – рысь Ждет, к суку прилегла, взором мерит простор, если надо Прыгнуть; в узких зрачках – голод, страх, вековая корысть.

Тихо все от великой, безмерно раздвинутой стужи; Над рекой, по полям, через лес январь белость простер; Холод жмет, горы, словно звериные туши, все туже; Пусто; где-то неверно чуть вьет дровосечий костер.

Рысь застыла, рысь ждет, не протопчут ли четкость олени, Не шмыгнет ли зайчонок (соперник что волк и лиса!); Рысь храбра; в теле кровь долгих, тех же пустынь, поколений, Рысей, грызших врага, как грызет колкий холод леса.

Кровь стучит в тишине пламенем напряженных артерий, Лишь бы, по-белу алое, алчь утолить довелось! Не уступит, не сдаст даже черно-пятнистой пантере, Даже если из дебри, рогами вперед, внове – лось!

Чу! Хруст. Что там? Всей сжаться. За ствольями бурые лыжи Лижут в дружном скольженьи блистающий искрами наст. Вот – он, жуткий, что сон, – человек! вот он — хмурый и рыжий: Топора синь, ружья синь, мех куртки, тверд, | прям, коренаст.

Сжаться, слиться, в сук въесться! Что голода боли! Несносный Эти блестки, свет стали, свет лезвий, свет | жалящих глаз! Слиться, скрыться: защита – не когти, не зубы, не сосны Даже! выискать, где под сугробом спасительный лаз!

Там, с угла Оттанукзгла, где снегом зарылась Канада, Где, гигантская кукла, нос – в полюс, Америка, – век, За веками, где звери творили свой суд, если надо, Там идет, лыжи движутся, бог, власть огня, Человек!

17 октября 1922 В Тихом океане Что за бурь, какого случая Ждет подмытый монолит, Глядя в море, где летучая Рыба зыби шевелит?

В годы Кука, давне-славные, Бригам ребра ты дробил; Чтоб тебя узнать, их главный и Неповторный опыт был.

Ныне взрыт зверями трубными Путь, и что им, если зло Ветер шутит всеми румбами, На сто множа их число!

Мимо, гордо, мимо, плавные Режут синий выплеск вод… Годы Кука, давне-славные, С ризой вставлены в кивот.

В дни, когда над бездной вогнутой Воет огненный циклон, Только можешь глухо, в окна, ты Крикнуть стимерам поклон.

Под водой скалой таиться и Быть размытым ты готов… Эх! пусть челноки таитские Мечут на тебя швартов!

6–7 февраля 1923 Марриэтовы мичманы Марриэтовы мичманы, Вы, лихая ватага, — Здесь лукаво-комичные, Там живая отвага!

Вслед за вами, по вспененным Тропам, с детства мы – чайка! Волны пели, и в пеньи нам: «Примечай! примечай-ка!»

Где учебник? Рассеянно Глаз твердит: «Смерть Аттилы»… А в мечтах: из бассейна Голубого – Антиллы.

А в мечтах: на фрегате мы, Шхуны в плен с их поклажей! Мальты там берега из тьмы, Шум и скрип такелажа.

А за шквалами шалости: Красть изюм, бить нежонок… Ах! припомнить до жалости Те страницы книжонок,

Ту неправду, что измала Жгла огнем неустанным, Ту, что волю в нас вызвала — В жизни стать капитаном!..

20 августа 1923 Песня девушки в тайге Медвежья шкура постлана В моем углу; я жду… Ты, дальним небом посланный, Спади, как плод в саду!

Весна цвела травинками, Был желт в июле мед; Свис, в осень, над тропинками Из алых бус намет.

Лежу, и груди посланы Ловить слепую мглу… Медвежья шкура постлана, Тепла, в моем углу.

Таясь в тайге, с лосятами Лосиху водит лось… Мне ль с грудями не взятыми Снег встретить довелось?

Весна цвела травинками. Вот осень. Зрелый груз Гнут ветры над тропинками, — Лесных рябин и груш.

Медвежья шкура постлана… Ты, свыкший ветви гнуть, Ты, ветер, небом посланный, Сбрось грушу мне на грудь!

7 февраля 1923 Где-то Островки, заливы, косы, Отмель, смятая водой; Волны выгнуты и косы, На песке рисунок рунный Чертят пенистой грядой.

Островки, заливы, косы, Отмель, вскрытая водой; Женщин вылоснились косы; Слит с закатом рокот струнный; Слит с толпой ведун седой.

Взглянет вечер. Кто-то будет Звать красотку к тени ив. Вздохи, стоны, споры: – «Будет!» – «Нет! еще!» – Над сном стыдливым Месяц ласки льет, ленив.

В ранний вечер кто-то будет Звать красотку к тени ив… Пусть же солнце сонных будит! Месяц медлит над отливом, Час зачатья осенив.

14 мая 1923 Наедине с собой Та же грудь Давно охладели, давно окаменели Те выкрики дня, те ночные слова: Эти груди, что спруты, тянулись ко мне ли? Этих бедер уклоны я ль целовал?

В памяти плиты сдвинуты плотно, Но мечты, зеленея, пробились меж них: Мастеров Ренессанса живые полотна, Где над воплем Помпеи рубцевались межи.

Ведь так просто, как счет, как сдача с кредитки, С любовницей ночью прощаться в дверях, Чтоб соседка соседке (шепот в ухо): «Гляди-тка! Он – к жене на постель! я-то знаю: две в ряд!»

И друзья хохотали, кем был я брошен, Бросил кого (за вином, на авось), Про то, как выл в страхе разметанный Брокен, Иль стилет трепетал через сердце насквозь.

Были смерти, – такие, что смерть лишь насмешка, Были жизни, – и в жизнях гейзер огней. Но судьба, кто-то властный, кричал мне: «Не мешкай!» И строфы о них стали стоном о ней.

Так все камни Эллад – в Капитолии Рима, Первых ящеров лет – в зигзаге стрижа. Пусть целую другую! Мне только зримо, Что я к той же груди, сквозь годы, прижат!

7 июля 1922 Это я В годы – дни (вечный труд!) переплавливать В сплав – часы, серебро в глубину! Что ж мы памяти жадной? не вплавь ли звать Чрез остывшую лаву минут?

Сны цветные ребенка задорного Молот жизни в сталь строф претворил, Но туманом явь далей задернуло, — Голубым, где был перл и берилл.

Что нам видеть, пловцам, с того берега? Шаткий очерк родного холма! Взятый скарб разбирать или бережно Повторять, что скопила молва!

Мы ли там, иль не мы? каждым атомом Мы – иные, в теченьи река! Губы юноши вечером матовым Не воскреснут в устах старика!

Сплав, пылав, остывает… Но, с гор вода, — Годы, дни, жизнь, и, ужас тая, В шелест книг, в тишь лесов, в рокот города, Выкрик детской мечты: это – я!

9 июля 1922 У смерти на примете Когда шесть круглых дул нацелено, Чтоб знак дала Смерть-командир, — Не стусклена, не обесценена Твоя дневная прелесть, мир!

Что за обхватом круга сжатого, Доступного под грузом век? Тень к свету Дантова вожатого Иль червь и в атомы навек?