Квак лягушек в уши бьет в болоте; Смех совы кувыркнул тени с елок; Сиплый скрип тьму медленно молотит; С тьмой ползет вол из лесу в поселок.

Ночь, где ж ты, с твоей смертельной миррой, Ночь Жуковских, Тютчевых, всех кротких? Метки редких звезд в выси надмирной — Меди длинных стрел с тетив коротких.

Книг, бумаг, рифм, спаренных едва лишь, Тает снег, дрожа под лунной грудью; Гей, Геката! в прорезь туч ты валишь Старых снов, снов буйных буршей груду.

Где ж нам? Что ж нам? Как нам план закончить? Мир иным стал! мы ль в нем неизменны? Все – за тенью, вслед за псом, за гончей, Все – как пес, послушны скучным сменам…

29 августа 1922 Из книг Книга Сцепень белых параллелограммов В черных черточках – в свое жерло Тянет Аустерлицев и Ваграмов Бури вплоть до вихря Ватерло.

В дуги лампы (двадцать пять амперов!), Над столом, – воспоминаньем влей Мысли тысячи великих, перов В царстве знанья, духа королей.

Но и мысли что? – сухие зерна Пламени, что древле озарил Чей-то сон над сваями, в озерной Хате, ночь под черепом горилл.

В круге книг мудрец и росомаха, Чуткая к добыче, на суку. От амеб до Риккерта и Маха Все века земли – в одну строку!

Если мыслят там, за гранью далей, Семь значков внесется в ту скрижаль, Все, чем жили мы, чего мы ждали, Чтоб и нас вселенной было жаль.

17 мая 1922 Общая станция Веками, эпохами, эрами, Вертясь, их земля межевала, — Тех – Тэнами, этих – Гомерами На челюстях слав изжевала.

Но только ль в почтенном учебнике? — В памяти, в самобытной монаде, С Римом Августов рядом кочевники, Миф о Гее – с главой о Канаде!

Приближены тени и остовы: По ступеням, что видит Иаков, Сбегают мечты Ариостовы; Бонапарт на пиру у феаков;

Экспрессом на общую станцию — Вавилон – Лондон, Марна – Аркола! В сознании каждом – из Санцио Счастливца «Афинская школа».

Так здравствуйте, девы Эриннии! Вас ждут Дант и Гете; прошу быть Как дома! Увы! север – в инее, Но Конфуций стряхнет ваши шубы.

16 июня, 1922 Тетрадь Вот – вдоль исписана книгами, черный Свод стенограмм (лейбниц-глифы), тетрадь Лет, с пультов школьных до вольных, как жернов, Полночей: в памяти старая рать!

…Сутра с утра; мантра днем; дань молчаний; В мантии майи мир скрыт ли, где скит?— …Сутки в седле! перьев сорок в колчане! Вскачь за добычей! тебе степи, скиф!

…Babel und Bibel; бог, змий, прародитель; Дюжина, семь, шестьдесят, – счет Халдей.— …Но – в белый мрамор вязь роз Афродите, В триметры драм бред победных Медей!

…Тоги; дороги, что меч; влечь под иго Всех; в речи медь; метить все: А и В.— …Тут же суд: путь в катакомбы; владыки Душ; плач; о ком бы? плач, Рим, по тебе!

…Замок, забрало, железо, лязг копий; Трель трубадура к окну; муж и честь.— …Брат ли Кабраль кораблю? индских копей Золото фландрский банкир тщится счесть…

…Дальше!.. Вопль толп; радио с небоскреба… Дальше!.. Жизнь воль; Марс в союз; враг с планет.— И…..Вновь у башни троянской (из гроба!) Старцев спор, выдать Елену иль нет.—

Круг всех веков, где дикарь в uber Mensch’e;[334] Все, все – во мне! рать сдержать сил не трать! Бей в пулемет, нынь! рядов не уменьшить! В ширь, в высь растут лейбниц-глифы, тетрадь!

11 января 1923 Елена у Парида Идет, безвольно уступая, — Власть Афродиты рокова! — Но в вихре мыслей боль тупая, Как иглы первые слова: «Пришел ты с битвы? Лучше, бедный, Ты б в ней погиб! – разил мой муж Ты хвастал свить венец победный, Здесь, как беглец, ты почему ж? Иди, в бой вновь кличь Менелая! Нет! мал ты для мужских мерил! Из ратных бурь – прочь! не желая, Чтоб медью царь тебя смирил!» Но, в благовонной мгле, на ложе, Где локтем пух лебяжий смят, Прекрасней всех и всех моложе Ей Парид, чьи глаза томят: «Нет, не печаль! Судьба хотела, Чтоб ныне победил Атрид. Я после побежду. Но тело Теперь от жгучих жажд горит. Так не желал я ввек! иная Страсть жечь мне сердце не могла. В тот час, когда с тобой Краная Нас первой ночью сопрягла!» И никнет (в сеть глубин уловы!) Елена – в пламя рук, на дно, А Афродиты смех перловый — Как вязь двух, спаянных в одно.

7 мая 1922 Диадохи Искали царств, дробили грады, Бросая здесь, там зиждя трон; Битв смена – путь их; им награды — Груз диадем, цепь из корон.

Народ? он – ставка. На кон брошен, Да ждет, чья кость решит игру! Как сметь судить? кто в споре спрошен? Рок тысяч – у царя в шатру!

Эллада, край Хеми, круг Персии, Все – Зевс для них ковром постлал; И им же дев бактрийских перси, Китайский шелк, Индийский дал…

Скиптр Александра, строг и страшен, Взнесен, – жезл к строю грозных древк; Им каждый сон в огонь раскрашен; Полиоркет – он, тот – Селевк!

«Достойнейший» не встал. Пусть. В шквалах Дней, гулких отзвуком громов, Рос вширь, в пределах небывалых; Союз племен под скреп умов.

Центр слал свой свет в периферии; В сталь – злато, в Запад тек Восток; Угль стыл; сквозь пепл Александрии Взносили ввысь живой росток.

Гудел гигантский горн вселенной; Месил века; гас, отпылав.— Чтоб в тот же мир, в срок Рима – пленный, Влил в жизнь тысячелетний сплав.

12 марта 1923 Бодлер Давно, когда модно дышали пачули, И лица солидно склонялись в лансье, Ты ветер широт небывалых почуял, Сквозь шелест шелков и из волн валансьен.

Ты дрожью вагона, ты волью фрегата Мечтал, чтоб достичь тех иных берегов, Где гидрами – тигр, где иглой – алигатор, И тех, что еще скрыты в завес веков.

Лорнируя жизнь в призму горьких иронии, Ты видел насквозь остова Second Empire[335], В салонах, из лож, меж кутил, на перроне, — К парижской толпе припадал, как вампир.

Чтоб, впитая кровь, сок тлетворный, размолот, Из тигеля мыслей тек сталью стихов, Чтоб лезвия смерти ложились под молот В том ритме, что был вой вселенских мехов!

Твой вопль, к сатане, твой наказ каинитам, Взлет с падали мух, стон лесбийских «epaves»[336] — Над скорченным миром, с надиров к зенитам, Зажглись, черной молнией в годы упав.

Скорбя, как Улисс, в далях чуждых, по дыму, Изгнанник с планеты грядущей, ты ждал, Что новые люди гром палиц подымут — Разбить мертвый холод блестящих кандал.

Но вальсы скользили, – пусть ближе к Седану; Пачули пьянили, – пусть к бездне коммун. Ты умер, с Нево видя край, вам не данный, Маяк меж твоих «маяков», – но кому?

26 августа 1923 Вариации на тему «Медного всадника» Над омраченным Петроградом Дышал ноябрь осенним хладом. Дождь мелкий моросил. Туман Все облекал в плащ затрапезный. Все тот же медный великан, Топча змею, скакал над бездной.

Там, у ограды, преклонен, Громадой камня отенен, Стоял он. Мыслей вихрь слепящий Летел, взвивая ряд картин, — Надежд, падений и годин. Вот – вечер; тот же город спящий, Здесь двое под одним плащом Стоят, кропимые дождем, Укрыты сумрачным гранитом, Спиной к приподнятым копытам. Как тесно руки двух слиты! Вольнолюбивые мечты Спешат признаньями меняться; Встает в грядущем день, когда Народы мира навсегда В одну семью соединятся.

Но годы шли. Другой не тут. И рати царские метут Литвы мятежной прах кровавый Под грозный зов его стихов. И заглушат ли гулы славы Вопль здесь встающих голосов, Где первой вольности предтечи Легли под взрывами картечи! Иль слабый стон, каким душа Вильгельма плачет с Иртыша! А тот же, пристально-суровый Гигант, взнесенный на скале! Ужасен ты в окрестной мгле, Ты, демон площади Петровой! Виденье призрачных сибилл, В змею – коня копыта вбил, Уздой железной взвил Россию, Чтоб двух племен гнев, стыд и страх, Как укрощенную стихию, Праправнук мог топтать во прах!

Он поднял взор. Его чело К решетке хладной прилегло, И мыслей вихрь вскрутился, черный, Зубцами молний искривлен. «Добро, строитель чудотворный! Ужо тебе!» – Так думал он. И сквозь безумное мечтанье, Как будто грома грохотанье, Он слышал топот роковой. Уже пуста была ограда, Уже скакал по камням града — Над мутно плещущей Невой — С рукой простертой Всадник Медный. Куда он мчал слепой порыв? И, исполину путь закрыв, С лучом рассвета, бело-бледный, Стоял в веках Евгений бедный.

28 октября 1923 Мысленно Мысленно, да! Мысленно, да! но с какой напряженностью Сквозь окна из книг озираем весь мир мы! Я пластался мечтой над огромной сожженностью Сахары, тонул в знойных зарослях Бирмы;