С утеса, стены Саардара, Забыв о славе прошлой, ждут, Когда пройдет внизу верблюд, Когда домчится гул с базара, Когда с мурлыканьем купец Протянет блеющих овец.

Но ты, седой Масис, не слышишь Ни шумных хвал, ни нужд земных, Ты их отверг, ты выше их, Ты небом и веками дышишь, Тебе шептать – лишь младший брат Дерзает – Малый Арарат.

И пусть, взглянув угрюмо к Югу, Как древле, ты увидишь вновь — Дым, сталь, огни, тела и кровь, Миры, грозящие друг другу: Ты хмурый вновь отводишь лоб, Как в дни, когда шумел потоп.

Творенья современник, ведал Ты человечества конец, И тайну новых дней – Творец Твоим сединам заповедал: Встав над кровавостью равнин, Что будет, – знаешь ты один.

Январь 1916 Эривань В Баку Стыдливо стучатся о пристань валы Каспийского моря, Подкрашенной пеной – и выступ скалы, И плиты узоря,

На рейде ряды разноцветных судов Качаются кротко, И мирно дрожит на волненьи валов Подводная лодка.

Сплетается ветер с январским теплом, Живительно-свежий, И ищет мечта, в далеке голубом, Персидских прибрежий.

Там розы Шираза, там сад Шах-наме, Газели Гафиза… И грезы о прошлом блистают в уме, Как пестрая риза.

Привет тебе, дальний и дивный Иран, Ты, праотец мира, Где некогда шли спарапеты армян За знаменем Кира…

Но мирно на рейде трепещут суда С шелками, с изюмом; Стыдливо о пристань стучится вода С приветливым шумом;

На улице быстрая смена толпы, Покорной минуте, И гордо стоят нефтяные столпы На Биби-Эйбуте.

24 января 1916 Баку Тигран Великий 95–56 гг. До р. X В торжественном, лучистом свете, Что блещет сквозь густой туман Отшедших вдаль тысячелетий, — Подобен огненной комете, Над миром ты горишь, Тигран!

Ты понял помыслом крылатым Свой век, ты взвесил мощь племен, И знамя брани над Евфратом Вознес, в союзе с Митридатом, Но не в безумии, как он.

Ты ставил боевого стана Шатры на всех концах земных: В горах Кавказа и Ливана, У струй Куры, у Иордана, В виду столиц, в степях нагих.

И грозен был твой зов военный, Как гром спадавший на врагов: Дрожал, заслыша, парф надменный, И гневно, властелин вселенной, Рим отвечал с семи холмов.

Но, воин, ты умел Эллады Гармонию и чару чтить; В стихах Гомера знал услады, И образ Мудрости-Паллады С Нанэ хотел отожествить!

Ты видел в нем не мертвый идол; Свою заветную мечту, Вводя Олимп в свой храм, ты выдал: Навек – к армянской мощи придал Ты эллинскую красоту!

И, взором вдаль смотря орлиным, Ты видел свой народ, в веках, Стоящим гордо исполином: Ты к светлым вел его годинам Чрез войны, чрез тоску и страх…

Когда ж военная невзгода Смела намеченный узор, — Ты помнил благо лишь народа, Не честь свою, не гордость рода, — Как кубок яда, пил позор.

Тигран! мы чтим твой вознесенный И лаврами венчанный лик! Но ты, изменой угнетенный, Ты, пред Помпеем преклоненный Во имя родины, – велик!

11 декабря 1916 Победа при Каррах 53 г. До р. X Забыть ли час, когда у сцены, Минуя весь амфитеатр, Явился посланный Сурены, С другой, не праздничной арены, — И дрогнул радостью театр!

Актер, играя роль Агавы, Из рук усталого гонца Поспешно принял символ славы, Трофей жестокий и кровавый С чертами римского лица.

Не куклу с обликом Пенфея, Но вражий череп взнес Ясон! Не лживой страстью лицедея, Но правым гневом пламенея, Предстал пред зрителями он.

Подобен воинскому кличу Был Еврипида стих живой: «Мы, дедовский храня обычай, Несем из гор домой добычу, Оленя, сбитого стрелой!»

Катясь, упала на подмостки, Надменный Красе, твоя глава. В ответ на стук, глухой и жесткий, По всем рядам, как отголоски, Прошла мгновенная молва.

Все понял каждый. Как в тумане, Вдали предстало поле Карр, И стяг армянский в римском стане… И грянул гул рукоплесканий, Как с неба громовой удар.

В пыланьи алого заката, Под небом ясно-голубым, Тем плеском, гордостью объята, Благодарила Арташата Царя, унизившего Рим!

1916

Меж прошлым и будущим Меж прошлым и будущим нить Я тку неустанной проворной рукою. К. Бальмонт Золотой олень Золотой олень на эбеновой подставке, китайская статуэтка XIV в, до р. Х из собрания И. С. Остроухова Кем этот призрак заколдован? Кто задержал навеки тень? Стоит и смотрит, очарован, В зубах сжав веточку, олень.

С какой изысканностью согнут Его уверенный хребет! И ноги тонкие не дрогнут, Незримый оставляя след.

Летят века в безумной смене… Но, вдохновительной мечтой, На черно-блещущем эбене Зверь неподвижен золотой.

Золотошерстный, златорогий, Во рту с побегом золотым, Он гордо говорит: «Не трогай Того, что сделалось святым!

Здесь – истина тысячелетий, Народов избранных восторг. Лишь вы могли, земные дети, Святыню выставить на торг.

Я жду: вращеньем не случайным Мой, давний, возвратится день, — И вам дорогу к вечным тайнам Укажет золотой олень!»

Февраль 1917 Мы – скифы Мы – те, об ком шептали в старину, С невольной дрожью, эллинские мифы: Народ, взлюбивший буйство и войну, Сыны Геракла и Ехидны, – скифы.

Вкруг моря Черного, в пустых степях, Как демоны, мы облетали быстро, Являясь вдруг, чтоб сеять всюду страх: К верховьям Тигра иль к низовьям Истра.

Мы ужасали дикой волей мир, Горя зловеще, там и здесь, зарницей: Пред нами Дарий отступил, и Кир Был скифской на. пути смирен царицей.

Что были мы? – Щит, нож, колчан, копье, Лук, стрелы, панцирь да коня удила! Блеск, звон, крик, смех, налет, – всё бытие В разгуле бранном, в пире пьяном было!

Лелеяли нас вьюги да мороз; Нас холод влек в метельный вихрь событий; Ножом вино рубили мы, волос Замерзших звякали льдяные нити!

Наш верный друг, учитель мудрый наш, Вино ячменное живило силы: Мы мчались в бой под звоны медных чаш, На поясе, и с ними шли в могилы.

Дни битв, охот и буйственных пиров, Сменяясь, облик создавали жизни… Как было весело колоть рабов, Пред тем, как зажигать костер, на тризне!

В курганах грузных, сидя на коне, Среди богатств, как завещали деды, Спят наши грозные цари; во сне Им грезятся пиры, бои, победы.

Но, в стороне от очага присев, Порой, когда хмелели сладко гости, Наш юноша выделывал для дев Коней и львов из серебра и кости.

Иль, окружив сурового жреца, Держа в руке высоко факел дымный, Мы, в пляске ярой, пели без конца Неистово-восторженные гимны!

1916

Изречения 1. Афинский поденщик говорит: Что моя жизнь? лишь тоска да забота! С утра до вечера – та же работа! Голод и холод меня стерегут. Даже во сне – тот же тягостный труд, Горстка оливок да хлебная корка! Что ж мне страшиться грозящего Орка? Верно, на бреге Кокита опять Буду работать и буду страдать И, засыпая в обители Ада, Думать, что встать до рассвета мне надо!

15 октября 1916 2. Эпитафия римским воинам Нас – миллионы. Всюду в мире, Разбросан, сев костей лежит: В степях Нумидий и Ассирии, В лесах Германий и Колхид. На дне морей, в ущельях диких, В родной Кампании мы спим, Чтоб ты, великим из великих, Как Древо Смерти, взнесся, Рим!

1915

Тайна деда – Юноша! грустную правду тебе расскажу я: Высится вечно в тумане Олимп многохолмный. Мне старики говорили, что там, на вершине, Есть золотые чертоги, обитель бессмертных. Верили мы и молились гремящему Зевсу, Гере, хранящей обеты, Афине премудрой, В поясе дивном таящей соблазн – Афродите… Но, год назад, пастухи, что к утесам привыкли, Посохи взяв и с водой засушенные тыквы, Смело на высь поднялись, на вершину Олимпа, И не нашли там чертогов – лишь камни нагие: Не было места, чтоб жить олимпийцам блаженным! Юноша! горькую тайну тебе открываю: Ведай, что нет на Олимпе богов – и не будет! – Если меня испугать этой правдой ты думал, Дед, то напрасно! Богов не нашли на Олимпе Люди? Так что же! Чтоб видеть бессмертных, потребны Зоркие очи и слух, не по-здешнему, чуткий! Зевса, Афину и Феба узреть пастухам ли! Я ж, на Олимпе не быв, в молодом перелеске Слышал напевы вчера неумолчного Пана, Видел недавно в ручье беспечальную Нимфу, Под вечер с тихой Дриадой беседовал мирно, И, вот сейчас, как с тобой говорю я, – я знаю, Сзади с улыбкой стоит благосклонная Муза!